Режиссер из 45 III - Сим Симович

себя. — У нас тут интернационал. Сало наше, фарфор ваш, водка общая. Прошу к столу!

Они рассаживались с некоторой скованностью. Немцы заняли одну сторону стола, русские — другую. Пространство между ними, заставленное едой, казалось нейтральной полосой. Степан сел с краю, не сводя тяжелого взгляда с молодого Вернера. Тот чувствовал этот взгляд и вжимал голову в плечи, стараясь стать незаметным.

Рогов, как заправский тамада, разлил водку. Немцы смотрели на полные стаканы с опаской, но отказываться не стали.

— Ну, — Владимир поднял свой стакан, и свет камина преломился в прозрачной жидкости. — Давайте не будем говорить громких слов о политике. Мы здесь ради света. Ради того луча, который пробивает темноту. За искусство, которое выжило. За кино.

— *Prosit*, — тихо сказал Краус.

— Будем, — выдохнул Степан.

Они выпили. Водка обожгла горло, провалилась внутрь горячим комом, и напряжение, висевшее в воздухе, чуть-чуть ослабло. Немцы закусывали салом с осторожностью, но, распробовав, закивали.

— Это… очень сытно, — заметил Малер, аккуратно вытирая губы салфеткой. — В Берлине сейчас сложно с жирами. Карточки не покрывают потребностей.

— Ешьте, ешьте, — пододвинул тарелку Рогов. — У нас этого добра навалом. Война войной, а обед по расписанию.

Разговор поначалу складывался трудно, спотыкаясь о языковой барьер и невидимые минные поля прошлого. Но алкоголь и тепло камина делали свое дело. Владимир перешёл на немецкий и начал расспрашивать Крауса о работе со светом в двадцатые годы.

— Я видел ваш «Фауст», геррКраус, — сказал Леманский, накладывая себе квашеной капусты. — Та сцена, где Мефистофель накрывает город крылом… Это гениально. Как вы это сделали без компьютер… без сложной техники?

Он чуть не оговорился, чуть не сказал «без компьютерной графики», но вовремя прикусил язык.

Краус поднял на него тяжелые, налитые кровью глаза. В них мелькнул интерес.

— Вы видели «Фауста»? В Москве?

— Мы изучаем классику. Свет и тень — это язык, на котором мы все говорим.

— Зеркала, — прохрипел старик, наливая себе шнапса. — Система зеркал и дым. Много дыма. Мы сжигали специальные смолы. Оператор должен уметь рисовать тьмой, молодой человек. Свет — это просто отсутствие тьмы. Тьма — вот настоящая материя.

— А сейчас? — спросил Владимир. — Какая сейчас материя у немецкого кино?

Малер вздохнул, вертя в руках вилку.

— Сейчас у нас материя руин, геррЛеманский. *Trümmerfilm*. Фильмы руин. Мы снимаем то, что видим. Серые стены, серые лица. Людям не нужна сказка, они в нее больше не верят. Они видели, как сказка о Тысячелетнем Рейхе превратилась в кошмар. Теперь они хотят правды. Но правда уродлива.

— Правда не бывает уродливой, — возразил Владимир. — Она бывает горькой, но в ней всегда есть надежда. Если вы показываете руины, вы должны показать и цветок, который растет в трещине. Иначе зачем снимать? Чтобы добить лежачего?

— А может, лежачий заслужил, чтобы его добили? — глухо произнес Степан.

За столом повисла тишина. Вернер уронил вилку, она со звоном ударилась о тарелку. Степан говорил по-русски, но интонация была понятна всем.

— Степа, — предостерегающе сказал Рогов.

— А что «Степа»? — Степан налил себе еще водки, рука его не дрогнула. — Я вот смотрю на них… Интеллигенты. Творцы. Зеркала, дым, смолы… А кто же тогда жег? Кто деревни наши палил вместе с бабами? Марсиане? Или вот этот вот, — он ткнул пальцем в сторону Вернера, — сопляк. Сколько тебе лет, фриц?

Вернер понял и побледнел еще сильнее, его губы затряслись.

— Zwanzig, — тихо ответил он.

— Двадцать, — перевел Владимир, чувствуя, как внутри нарастает холод.

— Значит, в сорок первом тебе было четырнадцать. Гитлерюгенд, а? Бегал с фаустпатроном в конце войны? Стрелял по нашим танкам?

— Степан Андреевич! — Владимир ударил ладонью по столу. Звук получился хлестким, как выстрел. — Прекратить.

— Не прекращу! — Степан вскочил, опрокинув стул. Лицо его налилось кровью. — У меня брата в танке заживо сожгли вот такие вот… ценители искусства! Они сюда жрать пришли наше сало, пить нашу водку, а глаза прячут! Я не могу с ними за одним столом… Не могу!

Вернер вжался в спинку стула, прикрывая голову руками, словно ожидая удара. Малер застыл с каменным лицом, только желваки ходили ходуном. Краус медленно, с каким-то фатализмом, потянулся к бутылке шнапса.

Степан рванулся через стол, схватил Вернера за лацканы пиджака. Ткань затрещала.

— Смотри на меня! — заорал Степан. — В глаза смотри, сука!

— *Nein, bitte, ichhabenicht…* — забормотал парень, слезы покатились по его щекам.

Владимир оказался рядом мгновенно. Он не был бойцом, но в нем сработал рефлекс, не свойственный интеллигентному режиссеру. Он перехватил руку Степана жестким, болевым захватом, заставив того разжать пальцы.

— Сядь! — Голос Владимира был тихим, но в нем звенела сталь. Это был голос не коллеги, а командира. Голос человека, который знает, чем все кончится, если не остановить безумие сейчас.

Степан, тяжело дыша, отшатнулся. Он смотрел на Владимира осоловелыми, непонимающими глазами.

— Володя… ты чего? Ты за них?

— Я за тебя, дурак, — Владимир толкнул его обратно в кресло. — Я за то, чтобы ты человеком остался, а не зверем. Если ты сейчас его ударишь, чем ты лучше тех, кто твоего брата сжег? Они убивали, потому что считали нас недочеловеками. Ты хочешь стать таким же? Хочешь права сильного?

В комнате было слышно только тяжелое дыхание Степана и треск дров в камине.

— Уведи его, — сказал Владимир Рогову, не оборачиваясь. — Пусть проспится. Завтра поговорим.

Рогов, молчаливый и серьезный, подхватил обмякшего Степана под локоть. Тот не сопротивлялся. Агрессия ушла из него так же внезапно, как и появилась, оставив только черную, беспросветную тоску.

— Пойдем, Степа, пойдем, — бормотал Рогов, уводя его к лестнице. — Утро вечера мудренее.

Когда они ушли, Владимир остался стоять посреди комнаты. Он поправил сбившуюся скатерть, поднял опрокинутый стул. Потом повернулся к немцам.

— Прошу прощения, — сказал он по-немецки. — У моего друга… тяжелая память. Это не оправдание, но объяснение.

Малер медленно кивнул.

— Мы понимаем, геррЛеманский. У нас у всех… память.