Гилберт Честертон - Золотая коллекция классического детектива (сборник)

Любой, кто будет проходить мимо этого дома, не устоит против его чар, почувствует, что с этим местом, должно быть, связана какая-то история. И будет прав, в чем вы сами скоро убедитесь, ибо вот какая история – история странная, но правдивая – произошла здесь в 18… году на Троицу.

Любой, кто проходил мимо этого здания в четверг перед Троицей примерно в половине пятого вечера, наверняка видел, как парадная дверь отворилась и из нее, попыхивая большой трубкой, вышел отец Браун, священник церквушки Святого Манго, в компании с очень высоким французом, своим другом Фламбо, который курил очень маленькую сигарету. Сами эти личности читателю могут быть и неинтересны, но дело в том, что кроме них открывшаяся дверь бело-зеленого дома явила и другие любопытные вещи. У здания этого есть некоторые особенности, о которых следует упомянуть в самом начале, чтобы читатель смог понять не только суть произошедших здесь трагических событий, но и то, что именно явила открывшаяся дверь.

Здание это по форме напоминало букву Т, только с очень длинной горизонтальной частью и очень короткой ножкой. Длинная двухэтажная горизонтальная часть с парадной дверью прямо посередине была фасадом и тянулась вдоль улицы. В ней находились почти все основные комнаты. Короткая ножка «Т» была расположена с задней стороны прямо напротив парадного входа. Эта часть здания была одноэтажной и состояла всего из двух длинных комнат, одна из которых была проходной. Первая из комнат была тем кабинетом, в котором знаменитый мистер Куинтон сочинял свои безумные восточные поэмы и повести. Дальняя комната была оранжереей, полной причудливых тропических растений удивительной и даже жутковатой красоты, которые в такие дни, как тот, купались в необычайно ярком солнечном свете. Поэтому, когда дверь в дом отворялась, иной прохожий мог от восхищения буквально замереть на месте, потому что в перспективе богато обставленного кабинета мог увидеть нечто подобное волшебному превращению, неожиданной смене декораций в праздничном спектакле: фиолетовые облака, золотые солнца и малиновые звезды, которые одновременно были обжигающе реалистичны и в то же время призрачно далеки.

Леонард Куинтон, поэт, потратил много сил на то, чтобы добиться такого эффекта, и весьма сомнительно, что в каком-то из своих стихотворений ему удалось выразить себя так же блестяще, ибо он был человеком, который упивался цветом, купался в цвете, человеком, который в удовлетворении своей страсти доходил почти до полного отрицания формы… Даже идеальной формы. Именно поэтому гений его обратился к восточному искусству и образности, к тем затейливым восточным коврам или ослепительным вышивкам, в которых все существующие цвета словно смешиваются в один счастливый хаос красок, который ничего не изображает и не имеет никакого смысла. Он если и не с великим художественным дарованием, то с завидным воображением и выдумкой творил эпические поэмы и романтические истории, в которых буйствовали безумные, даже беспощадные палитры. То были рассказы о тропическом рае, зажженном пылающим золотом и кроваво-красной медью заката; о восточных героях в многоярусных тюрбанах, на лиловых или зелено-синих слонах; о сверкающих древним таинственным огнем горах сокровищ, которые не под силу поднять и ста невольникам.

Проще говоря, писал он о том восточном рае, который хуже иного западного ада, о тех восточных самодержцах, которых мы скорее назвали бы безумцами, и о тех восточных сокровищах, которые ювелир с Бонд-стрит (если бы сто изнемогающих невольников все-таки дотащили их до его мастерской), вполне возможно, не посчитал бы подлинными. Куинтон обладал гением, пусть даже нездоровым, и пусть даже нездоровость эта больше проявлялась в его жизни, а не искусстве. Сам поэт был человеком хилым и раздражительным, к тому же здоровье его в немалой степени истощилось восточными экспериментами с опиумом. Жена его, красивая и работящая (вернее сказать, со следами постоянной усталости на лице), неодобрительно относилась к опиуму, но еще более неодобрительно она относилась к настоящему индийскому монаху в бело-желтой робе, жившему у них в доме по настоянию ее супруга месяцами и являвшемся для него чем-то вроде Вергилия, который должен был провести его дух через восточные небеса и преисподние.

Вот из этой обители муз и вышли отец Браун и его друг, и, судя по их лицам, покинули они ее с облегчением. Фламбо был знаком с Куинтоном еще с лихих студенческих лет в Париже, и на эти выходные они решили возобновить знакомство, но теперь, ступив на стезю добродетели, он уже не находил былого удовольствия в обществе поэта. Одурманивание себя опиумом и сочинение эротических стишков с последующим записыванием их на пергаменте не было для него образцом поведения джентльмена, желающего скорой встречи с дьяволом. Когда мужчины остановились на пороге, собираясь свернуть в сад, калитка у дороги неожиданно отлетела в сторону и молодой человек в съехавшем на затылок котелке решительно поднялся по ступенькам. Растрепанного вида юноша в крикливом красном галстуке, сбившемся набок и помятом, будто он в нем спал, держал в руке небольшую складную трость, которой нетерпеливо рубил воздух.

– Мне нужен старина Куинтон, – с напором произнес он. – Он еще не ушел?

– Мистер Куинтон дома, – сказал отец Браун, выбивая трубку. – Но я не уверен, что вам к нему можно. У него сейчас врач.

Молодой человек, похоже, не совсем трезвый, чуть пошатнулся и вошел в переднюю, и в тот же миг из кабинета Куинтона вышел врач. Он закрыл дверь и стал натягивать перчатки.

– Повидать мистера Куинтона? – с прохладцей произнес доктор. – Нет, боюсь, вы не можете его повидать. Я бы даже сказал, его ни в коем случае нельзя беспокоить, я только что дал ему снотворное.

– Да нет же, послушайте, дружище, – молодой человек в красном галстуке пытался поймать доктора за лацканы сюртука, – я совершенно на мели, я…

– Бесполезно, мистер Аткинсон, – сказал врач, подталкивая его к выходу. – Если вы сможете отменить действие препарата, я поменяю свое решение. – И с этими словами он спустился с отцом Брауном и Фламбо по ступенькам. Невысокий коренастый доктор имел небольшие усики, бычью шею и производил впечатление человека деловитого, хоть и выглядел в высшей степени заурядно.

Молодой человек в котелке, который, судя по всему, кроме хватания за одежду, других способов привлечения к себе внимания не знал, остался стоять у порога. Он молча провожал трех мужчин таким ошеломленным взглядом, будто его не выпроводили, а вышвырнули на улицу.

– Как я молодца обработал! – рассмеявшись, заметил медик, когда они прошли чуть дальше по залитому солнцем саду. – На самом деле бедному Куинтону снотворное принимать через полчаса, но я не хочу, чтобы его беспокоил этот мелкий проходимец, который занимает у него деньги и никогда не отдает, даже если у него есть такая возможность. Хотя сестра его, миссис Куинтон, – замечательная женщина.

– Да, – подтвердил отец Браун, – она хорошая женщина.

– Давайте погуляем по саду, пока этот субъект не уберется, – предложил доктор. – Потом я вернусь к Куинтону и дам ему лекарства. Аткинсон без нас до него не доберется, потому что я запер дверь на ключ.

– Хорошо, доктор Харрис, – сказал Фламбо. – Давайте тогда пройдемся вокруг оранжереи. Со двора мы в нее не попадем, но на нее стоит взглянуть даже снаружи.

– А я заодно одним глазком взгляну на пациента, – засмеялся доктор, – потому что ему, видите ли, захотелось лежать на оттоманке в дальнем конце этого ботанического сада между кроваво-красными пуансеттиями. У меня от одного их вида мороз по коже продирает. Но что это вы делаете?

Отец Браун остановился, нагнулся и поднял из высокой травы, в которой его почти не было видно, необычный изогнутый восточный кинжал, богато украшенный разноцветными камнями и металлами.

– Что это? – произнес отец Браун, осматривая находку с некоторой неприязнью.

– Да это, наверное, Куинтона вещица, – небрежно произнес доктор Харрис. – У него по всему дому такие китайские безделушки разбросаны. А может, его индус-молчун потерял.

– Какой индус? – осведомился отец Браун, все еще рассматривая находку.

– Да какой-то индийский факир. – Доктор пренебрежительно махнул рукой. – Шарлатан, разумеется.

– Вы не верите в магию? – спросил отец Браун, не поднимая глаз.

– Что вы, какая магия! – презрительно скривился доктор.

– Красивый кинжал, – тихо и задумчиво произнес священник. – Цвета великолепны. Только форма неподходящая.

– Для чего? – изрядно удивился Фламбо.

– Для всего. Неподходящая форма в абстрактном смысле. Вы никогда не замечали этого в восточном искусстве? Цвета такие, что просто диву даешься, но формы искажены и ужасны, причем это делается намеренно. Турецкие ковры меня пугают.

– Mon Dieu! – воскликнул Фламбо со смехом.