Тень «Пересмешника» - Артём Март

— Каски. Их две. Плюс два вещмешка и подсумки. Всё на двоих человек. Мехвод и наводчик избавились от них прежде чем уйти.

— И зачем им нужно было выходить? — задумчиво поджал губы Муха.

— Причин может быть много. Вопрос другой — зачем они оставили снаряжение? — сказал я.

Муха покивал.

— Так ладно, — выдохнул он. — Волков.

— Я.

— Свяжись с Андро. Пускай тащат щуп. Подойдём ближе, осмотрим машину в упор. Проверим территорию на мины.

— Есть… — Волков кивнул. Приложил гарнитуру к уху. — «Ветер два», как слышно? Это «Ветер первый»…

Когда мы аккуратно приблизились к БТР и осмотрели его, наши догадки подтвердились — машина оказалась на ходу. Экипаж просто покинул её. И всё. Потом мы щупом проверили почву вокруг машины и под ней. Мин здесь не было.

Но вещи, что мы нашли вокруг БТР, окончательно ввели Муху в замешательство.

Каски и подсумки с вещмешками оказались лишь вершиной айсберга. Вокруг БТРа, прямо на земле, лежали панамы и солдатские кепки. Некоторые из них втоптаны в пыль. Махоркин нашёл на броне БТРа снятый с кого-то серебряный крестик на чёрном шнурке.

Под колесом я нашёл стопку писем, пригвождённых к земле штык-ножом.

Пока остальные осматривали нутро машины, я аккуратно извлёк нож из земли. Поднял толстенькую стопку. Начал перебирать.

Там нашлись письма из дома, от родителей, невест, родственников. А ещё были несколько фотографий. На них солдаты были запечатлены кто с сослуживцами, кто с родственниками. Но одна деталь показалась мне особенно занятной — на всех фотографиях лица солдат оказались перечёркнуты чёрным карандашом или мелком.

— Командир! — позвал я Муху.

Тот сидел на броне. Наблюдал, как Смыкало исследует десантный отсек БТРа.

Муха глянул на меня.

— Я нашёл кое-что интересное, — сказал я.

Муха спрыгнул. Я показал ему фотографии и письма.

Старлей стал перебирать их. С каждым осмотренным им документом он всё сильнее и сильнее хмурился.

— В машине нет боезапаса, — сказал он, — ни единого патрона — всё выгребли.

— Забрали с собой, видать, — услышал слова Мухи Смыкало, вылезший из бокового люка.

Когда за спиной Мухи появился осматривавший двигатели Махоркин, Муха не глядя сунул ему письма и фотографии.

Я понимал, о чём думает командир. И был с ним не согласен.

— Сукины дети… Целым отделением… — процедил он сквозь зубы.

— Вы думаете… — обходивший машину кругом, к нам приблизился Волков, — вы думаете, они дезертировали? Целым отделением?

— Ни патронов, ни оружия, — покачал головой Муха, — всё выгребли. Каски, подсумки пустые, головные уборы — оставили… Эти падлы в горы ушли…

Все пограничники, кто был рядом со старлеем, помрачнели.

— Не думаю, что тут всё так просто, — возразил я. — Нужно осмотреть территорию тщательнее.

— А что тут осматривать? — угрюмо заявил Муха. — Приехали куда надо, потом собрали оружие и ушли! А это!

Он указал на Махоркина, державшего стопку писем, потом обвёл руками землю под колёсами БТР, где лежали вещи солдат.

— А это публичный акт отречения! Вот это что! Они присягу предали! Страну свою предали! А потом забрали что могли — и ушли к духам! Вот что!

— Так просто к духам не уходят, — покачал я головой.

— Раньше уходили!

— Уходили, — кивнул я. — Но это были единичные случаи. Кому-то не везло с товарищами. Кто-то в плен попал. Но чтоб так, с бухты-барахты — никогда.

— А может, их к этому готовили! — покачал головой Муха.

Я вздохнул. Задумался и осмотрелся. Не глядя на старлея, ответил ему:

— Ну если даже и так, то офицеры-особисты на третьей заставе как-то уж слишком плохо работают.

— Товарищ командир! — позвал вдруг Муху Филипенко.

Мы все обернулись на его голос. Солдат вышел из-за бронемашины. В руках он держал несколько военных билетов и каких-то удостоверений.

— Документы оставили, — сказал он мрачно, — всем отделением оставили.

Муха зло засопел. Обернулся ко мне.

— И после этого ты думаешь, что они не дезертировали?

— Тут есть пара комсомольских билетов, — заметил Филипенко, — и один партийный. Всё это они порезали.

— Ясно всё, — мрачно буркнул Муха. — Дезертирство чистой воды. Сворачиваемся. Доложим командиру заставы, что у него отделение в полном составе в душманы ушли.

— Что-то здесь не так, — сказал я, прислушиваясь к интуиции. Обратился к Филипенко. — А фамилии?

Тот стал просматривать документы и бормотать:

— Нестеров, Ткаченко, Комаров, Тюрин… Да… да обычные фамилии…

— Все русские? — кивнул я вопросительно.

— Русские… Украинские… О. Один Балодис. Латыш нашелся.

— И что? — спросил Муха.

— Ни одной восточной, — покачал я головой. — А русскому человеку, советскому, в чужое, особенно мусульманское общество уйти не так-то просто. Менталитет слишком чуждый.

— Это домыслы, Селихов, — покачал головой Муха. — Как по мне — тут всё понятно. Пускай теперь сами со своими перебежчиками разбираются.

— Нужно обыскать машину тщательнее, — возразил я.

— Зачем?

— Нужно, товарищ командир.

Мы с Мухой заглянули друг другу в глаза. Смотрели долго. Наконец какое-то понимание мелькнуло в его взгляде.

Я понимал — старший лейтенант борется с собственным упрямством, которое так привык проявлять. С одной стороны, он держался за старое. А с другой — последние события в Айвадже явно напоминали ему о том, что не всегда он может быть во всём правым. Не всегда может опираться лишь на себя.

Муха вздохнул.

— Ну лады, Селихов. Давай ещё хорошенько всё осмотрим. Но только я тебе сразу говорю — тут всё очевидно. Ничего нового ты не найдёшь.

Муха приказал остальным ещё раз осмотреть машину, но сам не пошёл. Остался у люка осматривать вершины окруживших нас гор.

Я же сосредоточил свой поиск под колесом, там, где нашёл фотографии и письма.

— Нету тут больше ничего интересного! — отозвался Махоркин.

— У меня тоже нету!

— Пусто! Всё что можно уже выгребли.

— Тогда надо проверить следы, — сказал я, сидя на корточках у колеса.

— Проверим, — сказал Муха. — Но потом — закругляемся.

Я вздохнул. Поднялся и шагнул было к Мухе, а потом услышал какой-то хруст под сапогами. Убрал ногу.

Под подошвой я обнаружил лопнувший карандаш, который затерялся в пыли. Я поднял его верхнюю половинку. На ней была