Владимир Контровский - Томагавки кардинала

Старейшина прикрыл глаза, притушив их яростный блеск, совсем не свойственный умирающим, и какое-то время в комнате был слышно только его свистящее дыхание. Потом он открыл глаза и снова заговорил — ровно и бесстрастно, словно машина:

— Война с Вечевым Союзом бесперспективна — атомная бомба изменила лик войны. Но у нас есть наше абсолютное оружие, которое мы оттачивали веками. Это оружие, — слова старика, тихие и шелестящие, падали в тишину тяжёлыми камнями, — деньги, они принесут нам победу. Вечевой Союз будет разрушен изнутри, руками самих русских, и прежде всего — руками новых бояр. При Тимуре Железном у них была власть и право повелевать, но любой боярин в любой момент мог лишиться не только всех своих привилегий, но и расстаться с жизнью. Русские бояре лизали масло с ножа — и вкусно, и можно порезаться. Они вошли во вкус, вот только нож этот — а точнее, карающий меч, постоянно висевший над их головами, — они хотят убрать. Поэтому они свергли Никиту Хрящёва и поставили на царство удобного во всех отношениях Забережного — теперь уже никто не помешает им сладко есть и мягко спать. Идейных борцов среди них не осталось — Стрела Аримана[66] бьёт без промаха. Эту стрелу выпустил Тимур Железный — нам остаётся лишь подправить её полёт.

А народ, простые люди… Сейчас русские ещё надеются на лучшее — выиграна война, исправлены ошибки, жизнь улучшается и есть основания для энтузиазма, — но это пройдёт. Сидящие наверху уже не верят словам, которые они произносят, обращаясь к народу, и люди скоро это поймут. Можно долго обманывать немногих, можно недолго обманывать многих, но нельзя долго обманывать целый народ, особенно такой, как русский, и так неумело, как это делают новые бояре. Народ изверится и устанет ждать светлого будущего, тем более что он увидит — кое-кто уже живёт в светлом настоящем и отнюдь не спешит позвать туда всех остальных. И это будет началом конца — русские встанут стеной, если кто-то придёт к ним с мечом, но не пошевелят и пальцем, когда будут рушиться картонные декорации лжи.

А бояре… Им скоро мало будет статуса вельмож — они захотят той власти, которую дают только деньги, принадлежащие лишь тебе, и никому другому. И они станут копить эти деньги, и переводить их в швейцарские банки — недаром Швейцария осталось тихой гаванью Евразии, — а потом захотят приумножить эти деньги: так, как это делаем мы. И тогда они поймут, что Вечевой Союз непригоден для приумножения денег, и демонтируют его: сами, без всякой войны. Деньги мощнее водородной бомбы — наше абсолютное оружие сработает.

Умирающий обессилено замолчал, утомлённый длинной речью. Глаза его остались открытыми, но горевший в них тёмный огонь погас. Один из мессиров шевельнулся, однако «духовный отец» ещё не всё сказал.

— Тысячелетиями люди рвались к Свету, бережно взращивая в своих душах светлые ростки… А мы идём по дороге Тьмы, — зловеще проговорил он, и мрачная сила этих его слов не соответствовала облику полумёртвого дряхлого старца. — Тьма — это куда более удобная субстанция, из неё, — пальцы Старейшины чуть шевельнулись, — легче лепить нужное… Да будет так… Не останавливайтесь на полпути — до вершины осталось немного… Нового главу Круга выберете сами — меня призывает Глаз Божества…

И духовный отец Бюжо Четвёртый смежил веки.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. БЕЗВРЕМЕНЬЕ

Я никогда не верил в миражи,

В грядущий рай не ладил чемодана.

Учителей сожрало море лжи

И выбросило возле Магадана

И нас хотя расстрелы не косили,

Но жили мы, поднять не смея глаз.

Мы тоже дети страшных лет России

Безвременье вливало водку в нас

В такие дни Серёжа просыпался рано — как можно спать, если прямо под окнами уже в шесть утра начинает надрываться уличный репродуктор, из которого льются бравурные мелодии и не очень разборчивые, но очень радостные словосочетания? Но этот радиокрик не раздражал — пробуждение всегда было радостным, потому что Первое Мая, и потому что впереди целый день праздника. Серёже хотелось тут же бежать на улицу, чтобы посмотреть вблизи на военные машины и тягачи с прицепленными к ним зеленоватыми длиннотелыми ракетами, похожими на великанские сосиски, но все улицы уже были загодя перегорожены грузовиками, между которыми оставались только узкие проходы со стоявшими там строгими дядями. И Серёжа торопился к окну, прилипал носом к стеклу и смотрел вниз. Он жалел, что из окон не видно бронеходов, не видно их было и с крыши, куда ему как-то раз удалось забраться вместе с другими мальчишками, — бронеходов не было. Серёжа спросил отца, почему по Красной площади в Москве бронеходы идут, а по Дворцовой площади — нет, и отец объяснил, что на Красной площади — брусчатка, а на Дворцовой — асфальт: бронеходам туда нельзя, потому что они покарябают его гусеницами, и площадь придётся чинить. Это было понятно, но всё равно казалось несправедливым — Серёже очень хотелось увидеть настоящие бронеходы. По телевизору — это не то, да и телевизора у них не было: «на телевизор» они ходили к соседям, рассматривая через линзу, похожую на плоский аквариум (только без рыбок), блеклые движущиеся картинки на экране размером с тетрадку.

Большой треугольный дом жёлтого цвета стоял в самом центре города, рядом с Исаакиевским собором. Острым углом дом утыкался в сквер перед гостиницей «Астория», одной стороной глядя на собор, другой — на Александровский сад, где росло много дубов, и где по осени можно было собирать жёлуди, а третьей стороной, на которую выходили окна коммунальной квартиры, где с папой и мамой жил Серёжа, — на улицу Майорова. И по этой улице нескончаемым потоком шли люди с флагами и транспарантами. «Демонстрация» — это умное слово Серёжа узнал очень рано.

Он смотрел из окна на людское шевеление и ощущал настроение людей — настроение это было радостным. Над праздничной толпой витало что-то весёлое и слегка разухабистое, и жизнь казалась прекрасной и удивительной. А вечером был салют, и идти на салют было недалеко. Всё было рядом — и Зимний дворец, и Адмиралтейство, и даже Петропавловская крепость, откуда стреляли пушки и взлетали стаи разноцветных ракет. А на Неве стояли военные корабли, надевшие флаги расцвечивания, а вечером — гирлянды огней, и это было красиво. На Неве стояли боевые корабли, значит, никогда больше не будет войны, и никогда на Петроград не упадут бомбы — Серёжа видел выбоины на колоннах Исаакиевского собора, оставленные осколками тевтонских снарядов в сорок втором, когда германцы подходили к городу.

И ещё вечером были гости, шумные и весёлые. Женщины были в нарядных платьях, они доставали из свёртков туфли и переобувались. Мужчины были одеты в костюмы, а папа всегда надевал форму — женщины смотрели на него, и маме это почему-то не нравилось. На общей кухне хозяйки готовили угощение — обязательный салат из кубиков колбасы, зелёного горошка, огурцов и варёной картошки, обильно политый майонезом, — и растаскивали его по своим комнатам, где ждали гости. Дети путались у них под ногами и совали носы в тарелки — матери ругались, но беззлобно. На столах выстраивались батареи бутылок, люди пили, пели, шутили и смеялись. Первое Мая — это было весело, и много лет спустя мальчик Серёжа, уже ставший Сергеем Васильевичем, вспоминал искренние праздники шестидесятых годов…

В школьном зале на третьем этаже, где на переменах чинно гуляли парами девочки в коричневых платьях и белых передничках и бегали мальчики в серой школьной форме, висел большой портрет Самого Первого Великого Вождя — того, кто сделал революцию, прогнал царя и помещиков и основал Вечевой Союз: самую лучшую страну в мире. Портрет этот имел одну особенность: с какой стороны на него не взгляни, глаза Вождя всегда смотрели прямо на тебя, строго и пытливо. Вождь на портрете совсем не походил на кудрявого Вождя маленького, каким он был изображён на октябрятских звёздочках, — Вождь большой был лысым, и взгляд его не отличался особой теплотой. Серёжа это чувствовал, и поэтому не любил зал на третьем этаже и старался бывать там пореже — ему казалось, что Вождь знает про каждую вину каждого школьника, даже про самую маленькую.

Однажды на уроке учительница заметила, как Серёжа, делая вид, что смотрит в учебник, на самом деле читает совсем другую книгу. Отпираться было бесполезно, и Серёжа вынужден был предъявить свою подпольную, то есть подпартную нелегальную литературу. «Фенимор Купрэ, «Последний из ирокезов», — прочла учительница на обложке. — Да, это хорошая книга, но разве можно читать её на уроке ботаники?». Серёжа молчал — не мог же он сказать, что хотел сразу после уроков зайти в библиотеку. Книжку надо было сдавать, а Серёже хотелось ещё раз прочитать конец — вдруг окружённый франглами вождь ирокезов Орлиное Перо останется жив и победит врагов? Серёжа знал, что отважный ирокез погибнет, но всё-таки… И он не удержался — раскрыл заветную книжку прямо на уроке. Сказать это он не мог, чтобы не вызвать насмешек, и пробормотал традиционное: «Я больше не буду, Нина Фёдоровна…». После этого случая Серёжа месяц не заходил на третий этаж, чтобы не видеть укоряющих глаз Самого Первого Великого Вождя.