Гость из будущего. Том 4 - Владислав Викторович Порошин

этой идиотской бороды его никто не узнает. «Так у нас с тобой, Феллини, дело дальше не пойдёт, — проворчал он. — Сам киножурнал получился что надо, тут не поспоришь, и смешно, и увлекательно. Но извини, я там вместо себя вижу какого-то Деда Мороза». Я же сказал, что хорошего актёра никакая борода испортить не может, и что будет дальше не известно никому.

— Отличная работа! — первым высказался Илья Киселёв. — Как вы считаете, Василий Тимофеевич? — он тут же обратился к товарищу из КГБ.

— Лично я никакого криминала в этом киножурнале не нашёл, — ответил Шумилов, покосившись на Иосифа Хейфица. — Бодро, весело, — произнёс он с непроницаемым и скучным лицом.

— А к чему была эта шапочка из фольги? — проскрежетал Хейфиц. — На что это был намёк?

— Иосиф Ефимович, это был просто юмор, — заступился за меня Леонид Быков. — В наших сюжетах звучит много технической информации: парсеки, плоскость эклиптики, первая космическая скорость, вторая. И чтобы интерес к серьёзной информации не пропал, нужно делать паузы или контрапункты.

— Это шапочка что ли контрапункт? — рыкнул Иосиф Хейфиц.

— Да, Иосиф Ефимович, — ответил Быков.

— Лично мне очень понравилось, — высказался Валерий Соловцов. — Завтра же копию отправим в Госкино. Пусть там решают, как будет размещаться наш киножурнал. Я думаю, его лучше всего показывать перед детскими киносеансами, как «Хочу всё знать».

— Правильно, но я бы и более взрослую публику не сбрасывал со счетов, — кивнул Илья Киселёв, пожав руку своему коллеге из ленинградской кинохроники. — У Савы Крамарова сейчас просто всенародная любовь какая-то. Вы бы видели мешки писем в моём кабинете, — похвастался он товарищу из КГБ. — Есть ещё замечания? — спросил он у Хейфица.

— Нет, — недовольно пробурчал кинорежиссёр, который после фильмов «Дело Румянцева» и «Дорогой мой человек» в историю советского кинематографа вписал свой имя навсегда, но по какой-то причине этот мастер советской мелодрамы испытывал ко мне стойкую неприязнь.

«Ничего не поделаешь, — подумал я, выходя из кинозала, — всем угодить нельзя. Какого-то будет раздражать твой уникальный киношный подчерк, а кого-то будут бесить твои взгляды на жизнь и твоя философия. Невозможно быть хорошим сразу для всех».

— В кафе? Отметим? — спросила Нонна, которую я как взял за руку во время просмотра, так и держал до сих пор.

— От кофе и пирожного я бы не отказался, — кивнул я.

— Феллини, на два слова, — отозвал меня в сторону Илья Киселёв, распрощавшись со своими гостями.

Я шепнул Нонне, чтобы она шла в кафе, а сам прошёлся за Ильей Николаевичем и присел на край какого-то деревянного ящика. К сожалению, в коридорах нашего «Ленфильма» царил не меньший бедлам, чем на «Мосфильме». Здесь тоже каждый божий день что-то перетаскивали и что-то складировали. И пока такой рабочий беспорядок не мешал снимать хорошее кино ни в Ленинграде, ни в Москве.

— В курсе, что на тебя Хейфиц и Козинцев зуб точат? — прошептал он.

— Это крайне вредное занятие, — улыбнулся я. — Точение зубов вредит зубной эмали и ведёт к потере самого зуба, а они у нас, у людей, не отрастаю заново как у акул.

— Хватит умничать, — прошипел Илья Киселёв. — Делай, что хочешь, но с Козинцевым и Хейфицем помирись. Если на простой детский киножурнал приехал сам начальник ленинградского КГБ, то что будет дальше?

— А дальше приедет сам генеральный секретарь ЦК КПСС, — хохотнул я. — Нет у меня времени, ни на Козинцева, ни на Хейфица. У меня сегодня два вечерних концерта, завтра — два концерта, а послезавтра, в воскресенье я еду на целый день с музыкантами и актёрами в Гатчину. Пашу аки конь.

— Кстати, что касается твоих музыкантов, — ткнул в меня пальцем директор киностудии, — второй съёмочный павильон на следующей неделе нужно освободить.

— Как освободить? — опешил я. — Вы же сами дали добро на фильм-ревю? И потом где нам репетировать? Мы же деньги в казну киностудии приносим?

— Не хотел тебя раньше времени огорчать, — замялся Илья Николаевич. — Всё же у тебя сегодня праздник, торжественная сдача киножурнала. А со следующей недели я тебя официально отправляю в отпуск по состоянию здоровья.

— Я же здоров как бык?

— Знаю, — скривился он. — Однако мне вчера позвонили из Кремля и настоятельно порекомендовали режиссёра Нахамчука уволить. Я ответил, что пока не могу, так как он, то есть ты проходишь курс лечения. Поэтому прошу тебя, помирись с Козинцевым и Хейфицем. Затем две недели на студии не показывайся, а со своими музыкантами репетируй где-нибудь в ДК. В конце концов, у тебя же есть свой концертный директор, товарищ Шурухт. Вот пусть он и почешется.

— А кто звонил, если не секрет? — пролепетал я, путаясь во множестве самых странных и диких предположений.

— Звонил секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов, — чуть слышно прошептал Илья Николаевич, затем быстро пожал мне руку и пошагал в свой рабочий кабинет.

А я как сидел на краю большого деревянного ящика, так и остался сидеть.

«Мать твою! — выругался я про себя, вспомнив письмо, которое какой-то неизвестный отправил товарищу Брежневу. — Если это послание перехватили люди Семичастного, то где гарантия, что подобная бумажка не попала в руки товарища Суслова? И сейчас Суслов может повести свою подковёрную игру. Кстати, перед ним стоит непростой выбор: либо быстро присоединиться к группировке Шелепина, либо к группе товарища Брежнева. Тогда вопрос — зачем он первым делом шарахнул по мне? А вдруг мой загадочный незнакомец встретился с Сусловым тет-а-тет и привёл какие-то веские доказательства, что выбив меня, малозаметную пешку из игры, можно переиграть всю партию и вернуть историю в прежнее русло, когда после Хрущёва главным человеком в стране станет Брежнев? Значит, Суслов сделал свой выбор, он с группой товарища Брежнева. Теперь команда Брежнева и команда Шелепина начнут вести активные переговоры по делёжке будущей власти, где „комсомолята“ потребуют твёрдых гарантий. И на стороне Брежнева маршал Малиновский и советская армия, а у „комсомолят“ — КГБ, милиция, комсомол и рабочие коллективы. Силы серьёзные и я в этих переговорах совершенно лишний. Следовательно, до поры до времени мне лучше вообще залечь на дно. Значится так: сегодня и завтра я, как ни в чём не бывало, отрабатываю ленинградскую