Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов

class="p1">Абдулла-хан слушал молча, и только пальцы его всё быстрее перебирали янтарные бусины.

Глубокий снег, продолжал гонец, не позволил татарам быстро сблизиться с позициями казаков. Те расстреливали их из пушек и пищалей, как баранов в загоне. По тому же глубокому снегу уйти далеко было невозможно. Да и куда уходить? Бросить стан означало оставить коней, припасы, оружие — обречь себя на гибель в зимней степи. Сопротивляться — значило погибнуть под картечью.

Поэтому Кутугай сдался.

Чётки в руках эмира замерли.

— Сдался? — переспросил Абдулла-хан негромко.

— Да, повелитель. Поклялся на Коране стать вассалом русского царя. Дал аманатов. Заложники сейчас в Кашлыке.

Визирь Кулбаба-кукельташ едва заметно качнул головой. Мехмед-ага, державший ладони на коленях, сжал кулаки.

— Что с оружием? — спросил турок.

— Всё досталось казакам, господин. Пищали, сабли, кольчуги. И пушки.

— Пушки?

Гонец помедлил.

— Те, что мы передали Кутугаю, господин.

Абдулла-хан встал. Чётки со стуком упали на ковёр.

— Проклятый Кутугай!

Голос эмира сорвался на крик, эхом прокатился по залу, заставив гонца вжаться лицом в пол.

— Мы дали ему пушки! Мы послали к нему людей! Мы верили, что он сможет остановить этого разбойника, этого бродягу с берегов Волги! А он… он сдался!

Эмир сделал несколько шагов, резко развернулся.

— Все считали его хитрым! Говорили — Кутугай умён, Кутугай коварен, Кутугай обведёт казаков вокруг пальца! А он сам себя перехитрил, шакал!

Визирь осторожно кашлянул.

— Повелитель…

— Как⁈ — Абдулла-хан обернулся к нему с перекошенным лицом. — Как можно позволить врагу подойти к собственному стану⁈ Где были его дозорные? Где были его воины? Они что, ослепли⁈ Оглохли⁈ Весь отряд казаков с пушками подкрался незамеченным — такое возможно только если ты глуп, как осёл, или твои люди спят!

Гонец, не поднимая головы, заговорил снова:

— Повелитель, казаки использовали хитрость. Они надели белые одежды поверх обычных. На белом снегу их невозможно было разглядеть, пока не подошли на расстояние выстрела.

— Белые одежды? — эмир остановился.

— Да, повелитель. И никто не ожидал нападения в такую пору. Зимой, в глубоких снегах… Люди Кутугая считали себя в безопасности.

Абдулла-хан медленно вернулся на своё место. Подобрал чётки, повертел в пальцах.

— Хитро, — проговорил он наконец, уже спокойнее. — Признаю, хитро. Этот Ермак не просто разбойник… он думает как полководец.

Визирь осмелился заговорить:

— Ермак воевал на западных рубежах московского царства, повелитель. Он знает военное дело.

— Я знаю. — Эмир снова сжал чётки. — Но хитрость хитростью, а Кутугай всё равно виноват! Умный человек должен быть предусмотрительным. Должен ждать удара откуда угодно и когда угодно. Особенно если враг уже показал, на что способен.

Он помолчал, глядя на догорающий в жаровне огонь.

— Что с нашими людьми?

Гонец замялся.

— Говори!

— Большие потери, повелитель. Многие из наших, кто находился среди татар… многие погибли при обстреле.

Абдулла-хан закрыл глаза. Когда он заговорил снова, голос его был холоден, как иртышский лёд.

— А скажи мне вот что. К нам… к нашему городу на Иртыше… к Эртиш-Шахру… — он повернулся к Мехмеду-аге, — могут так же подойти казаки?

Турок встретил взгляд эмира без тени смущения.

— Нет, повелитель.

— Почему ты так уверен? Вот так же, зимой? Или летом? Подкрасться и начать палить из пушек?

Мехмед-ага поднялся, поклонился.

— Повелитель, у Кутугая был кочевой стан. Шатры. У нас — крепость с высокими стенами. Вокруг города постоянно ходят дозорные, их гораздо больше, чем было у Кутугая. Дозоры постоянно сменяются, днём и ночью.

— Этого мало, — отрезал эмир.

— Это не всё, повелитель. В городской крепости стоят большие пушки, которые стреляют гораздо дальше казацких. Если казаки подойдут на расстояние своего выстрела — они уже будут в пределах нашего. И артиллерийские позиции прикрыты от картечи. Казаки выбили пушкарей Кутугая именно картечью — у нас такое невозможно.

Абдулла-хан слушал, постукивая чётками по колену.

— Невозможно, говоришь…

— Да, повелитель. Эртиш-Шахр — это не татарский стан.

Эмир долго молчал, глядя на огонь в жаровне. Визирь и турок ждали, не смея нарушить тишину. Гонец по-прежнему лежал ниц.

Наконец Абдулла-хан заговорил:

— Хорошо. Но я хочу быть уверен, что «невозможно» останется невозможным. Срочно пошлите людей в Турцию. Закупите ещё орудий, да помощнее, и установите их в Эртиш-Шахре.

— Слушаюсь, повелитель.

— И делать всё как можно быстрее! Не через год, не через полгода — быстрее!

Эмир резко поднялся. Огонь в жаровне вспыхнул ярче, отбросив на стену его длинную тень.

— Как достроим город — пойдём завоёвывать Сибирь. И клянусь Аллахом — ни русский царь, ни этот его разбойник Ермак меня не остановят!

* * *

Яков Аникеевич Строганов ждал в приёмной палате уже третий час. Это не было оскорблением — для встречи с Борисом Фёдоровичем Годуновым и больше ждали. Купец сидел на дубовой скамье, обитой потёртым бархатом, и перебирал в уме слова, которые готовил всю дорогу от Сольвычегодска до Москвы. Слова должны были лечь правильно, один к одному, как кирпичи в печной кладке.

За высокими окнами догорал декабрьский день. В палате пахло воском, дымом и чем-то кислым — то ли щами из дальней поварни, то ли немытыми телами просителей, которых здесь перебывало за день немало. Строганов брезгливо поморщился и плотнее запахнул шубу. Шуба была лисья, не соболья — негоже купцу являться к царскому шурину в соболях, это и дурак поймёт. Но и в овчине не придёшь. Лиса — самое то: достаток показать, но не кичиться.

Дверь в глубине палаты отворилась, и молодой дьяк с бледным, словно мукой присыпанным лицом кивнул Строганову:

— Борис Фёдорович ждёт.

Яков Аникеевич поднялся, одёрнул кафтан под шубой и двинулся вслед за дьяком по узкому переходу, пахнущему сыростью. Годунов принимал не в Кремле, а в собственных палатах — так было проще, без лишних глаз и ушей. Строганов это ценил.

Борис Фёдорович сидел за столом, заваленным грамотами и свитками. При появлении гостя он не встал — только поднял голову и указал рукой на скамью у стены. Лицо царского шурина, обрамлённое аккуратной тёмной бородой, выглядело усталым, под глазами залегли тени. Последние годы дались Годунову нелегко: царь Фёдор Иоаннович, во всей своей набожности и кротости в делах государственных не смыслил ровным счётом ничего, и вся тяжесть правления легла на плечи шурина. Хотя многие поговаривали, что именно этого Годунову и надо. Пусть много работы, зато и много власти. А тот, кто получил власть, ни за что не захочет с ней расставаться.

— Здравствуй, Яков Аникеевич, — произнёс Годунов негромко. — Давненько в Москве не бывал.

— Здравствуй, Борис Фёдорович. — Строганов поклонился в пояс, как и положено купцу перед князем. — Дела не