Владимир Контровский - Томагавки кардинала

Под вечер «Тирпиц» и «Шарнхорст» сумели повредить авианосец «Шарль Монроз» и обменялись залпами с «Нуво-Мексик», «Сильванией», «Массачусетсом» и «Кинг Джордж V», после чего «Шарнхорст» перевернулся и затонул. Повреждённому «Тирпицу» удалось уйти, но в Германию он не вернулся: флагманский корабль Непобедимой Армады бесследно исчез в Бермудском треугольнике вместе со всей командой и адмиралом Шнивиндом (вероятно, затонул от полученных повреждений). Ночью франглы потопили «Хиппер», а на следующий день — «Литторио» и ещё несколько кораблей флота вторжения, оказавшихся в пределах радиуса действия палубной авиации. Правда, германская субмарина торпедировала и потопила авианосец «Франклин», но это стало для тевтонов слабым утешением.

Операция «Конкиста» закончилась катастрофой. В бою при Бермудах Юлиус Терлиг потерял флот; франглы захватили Азорские острова и перебросили на аэродромы Исландии соединения дальней бомбардировочной авиации. Помочь Стране Восходящего солнца не получилось, и в августе японский флот потерпел тяжёлое поражение у Марианских островов. Японские дивизии остались стоять в Манчжурии, а стальной каток Тимура Железного уже плющил границы Тевтонского Рейха.

1945 год

Пока Народная Красная Армия ломала хребет тевтонрейхсверу, ежедневно платя за это тысячами жизней, американцы не находили особых причин для беспокойства — людские потери в морских боях, которые вели Объединённые Штаты, не шли ни в какое сравнение с потерями сторон на Восточном фронте, где дрались многомиллионные армии. Но как только раскалённая лава русского наступления выплеснулась за пределы Вечевого Союза и начала заливать Европу, настроение шампленских политиков изменилось.

Империя Юлиуса Терлига рушилась на глазах — союзники Тевтонского Рейха отпадали один за другим. Финляндия вышла из войны тихо и незаметно — так же незаметно, как и воевала, — но другие так легко не отделались. Русский прибой захлестнул Румынию, докатился до Греции и накрыл Афины; бросали оружие и разбегались по дома венгерские дивизии. Наступление с двух направлений — с Кавказа и из Болгарии — закончилось взятием Стамбула: сбылась многовековая мечта русских царей. К весне сорок пятого была занята вся Польша; русские штурмовали Восточный вал и одновременно продвигались через Австрию и Югославию к границам Италии. И тут уже в Шамплене встревожились не на шутку.

Ещё зимой 1944–1945 годов на совещании комитета начальников штабов Делано-Руз потребовал начать освобождение Британии. «Если у нас не хватит сил одновременно драться за Англию и за Филиппины, приоритет должен быть отдан Англии: Филиппины не убегут». «А Британия убежит?» — спросил кто-то из генералов. «Нет, она останется на том же месте, — с иронией ответил президент Объединённых Штатов, — как и вся Европа. Но мы рискуем в скором времени увидеть старушку Европу в счастливом — или не очень счастливом — браке с Тимуром Железным».

Отвага кельтов оказалась не напрасной: они удержали плацдарм, с которого в марте сорок пятого началось мощное наступление франглов. Сопротивление немцев было слабым: лучшие силы Рейха сражались на востоке. Юлиус Терлиг не оставлял надежды заключить со Штатами приемлемый мир, уповая на присказку «Мы с тобой одной крови!», и дождаться создания тевтонского чудо-оружия для победы над Россией.

19 мая 1945 года в пустынной местности штата Нуво-Мексик, неподалёку от россыпи скал, носящей многозначительное название Пуэбло-дель-Дьябло,[61] вспыхнуло искусственное солнце. Лучшие физики мира, бежавшие за океан, сделали Америке атомную бомбу. И уже в июне эта бомба была сброшена на японский город Ниигату.

Делано-Руз ждал реакции Железного на появление у ОША сверхоружия, однако её не последовало. Вернее, реакция последовала, но оказалась не такой, какой ждал президент Объединённых Штатов. Тимур, похоже, разделял мнение своего заокеанского коллеги насчёт «не убежит»: русские войска, обходя с юга ощетинившийся и отчаянно сопротивлявшийся Берлин, растекались по Европе, добивая остатки тевтонских легионов. Режим Муссолини рухнул, и труп дуче был вывешен для всеобщего обозрения на пощади в Милане. Русские бронеходы мчались к французской границе.

Франглы поспешно высадились в Нормандии и предъявили Терлигу ультиматум: немедленно сложить оружие. В случае отказа — по Берлину и другим городам Германии будут нанесены атомные удары. Американцам позарез нужна была срочная капитуляция Тевтонского Рейха, пока русские не дошли до Ла-Манша. Конунг не ответил, и утром 6 июля атомная бомба упала на Кёльн. Ядерный гриб взметнулся к небу на глазах у русских солдат, и Делано-Руз остался доволен: пусть генералы Железного увидят радиоактивные развалины и задумаются. Берлин франглы бомбить не стали — отдельные отчаянные «вороны Вотана», храня верность великому конунгу, ещё поднимались в воздух, а сбитый «гран-фортерес» с бомбой мог стать ценнейшим трофеем союзника, который уже превращался в противника.

В конце июля Берлин был взят штурмом. Над рейхстагом взвился красный флаг, а Юлиус Терлиг, загнанной крысой метавшийся в подвале Имперской канцелярии, принял яд.

Германия капитулировала.

Союзники, ещё не ставшие противниками, встретились на Рейне. Воины двух армий, говорившие на разных языках, но сражавшиеся с общим врагом, быстро нашли общий язык — ведь все они хотели верить, что страшная война, в которой они победили, станет последней.

Майор Пётр Лыков, командир дивизиона «танюш», как ласково называли реактивные миномёты, почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Повернувшись, майор увидел американского капрала примерно такого же возраста, как и Пётр, смотревшего на Лыкова с каким-то странным выражением. С минуту они глядели друг на друга, а потом улыбнулись и уважительно пожали друг другу руки.

Пётр Лыков и Пьер Лико не знали, что они кровные братья — человеческая память слишком коротка для девяти поколений, отделявших этих двух парней от их общего предка, екатерининского егеря Семёна Лыкова.

Два солдата-победителя просто приветствовали друг друга…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ЛЁД И ПЛАМЯ

1947 год

Длинная пулемётная очередь прошлась по стене дома. Посыпалась клочья штукатурки и кирпичные осколки, жалобно зазвенели, рассыпаясь, оконные стёкла. Поль втянул голову в плечи, присев за баррикадой; Бертран поплотнее нахлобучил кепку и выругался сквозь зубы. Спокойнее всех выглядел Гаврош — в пятнадцать лет война ещё кажется увлекательной (хотя и опасной) игрой.

На Рю де ла Виктуар шёл свинцовый дождь. Версальцы, заняв южную часть города, переправились на правый берег Сены и продвигались в сторону Монмартра. Из-за реки била артиллерия; осколки царапали белые стены базилики Сакрэ-Кёр, секли контур старинной тюрьмы на булыжнике Плас де Бастий и звякали по бронзе Вандомской колонны у Дворца Юстиции. Впрочем, артналёты не отличались особой ожесточённостью: генерал Шарль де Голль всё-таки был французом и не хотел разрушения Парижа. На площади Конкорд[62] — как будто в насмешку над её названием — и в садах Тюильри дело дважды дошло до рукопашной: версальцы были отброшены, и только после того, как орудия с того берега накрыли опорные пункты восставших, бой переместился в паутину узких улочек за бульваром Капуцинов. И завяз в них: коммунары перегородили улицы баррикадами и стреляли из каждого подъезда.

Снова заработал пулемёт. С гребня баррикады полетели обломки и куски дерева — крупнокалиберные пули крошили мебель, уложенную в тело самодельного укрепления вперемежку с камнями и мешками с песком. На перекрёстке улиц Победы и Сен-Жорж встал бронированный транспортёр и мёл огнём, не давая поднять головы. Версальцы готовились к атаке.

Бертран приподнял голову, стараясь не высовываться из-за баррикады. «Да где же эта чёртова штука?» — подумал он, и тут поймал краем глаза быстрое движение: Гаврош змейкой скользнул через баррикаду и вжался в стену соседнего дома, чудом избежав пулевой плети, высекавшей искры из мостовой. А в руках у мальчишки — и когда только успел? — были две бутылки тёмного стекла. И в этих бутылках колыхался не перебродивший сок винограда Гаскони или Бургундии, а «молотовский коктейль» — тот самый, которым русские угощали тевтонов под Москвой в сорок втором.

— Назад, дурак! — крикнул Бертран, но Гаврош не услышал — или не хотел слышать. Он упрямо полз вдоль стену к перекрёстку, и Бертран был уверен, что глаза Гавроша горят азартом и жаждой подвига: что ему сейчас какие-то окрики старших, даже если этот старший — его командир? А транспортёр водил башенкой, и капли свинцового дождя падали и падали на Рю де ла Виктуар.