Вадим Давыдов - Киммерийская крепость

Едва он успел после уроков отметиться в учительской, как был зван к заведующей. Войдя в её кабинет, он сдержанно кивнул – они уже виделись сегодня – и выжидательно уставился на Анну Ивановну.

— Проходите, голубчик, — Завадская указала на диван. — Присаживайтесь, разговор у меня к вам имеется.

— Уже? — Гурьев сделал вид, что удивлён.

— Уже, уже. Яков Кириллович, Вы что с детьми делаете?!

— А что?

— Да просто кошмар какой-то. Вся школа на литературе помешалась.

— Это пройдёт. К концу первой четверти примерно.

— Не знаю. С трудом верится, если уж откровенно.

Гурьев молча улыбался, спокойно ожидая продолжения. Завадская повела плечами, кутаясь в свой неизменный платок.

— У меня сегодня делегация была, — продолжила Завадская, — из десятого «Б». Весь актив в полном составе.

— Во главе?

— Я знаю, о чём Вы подумали. Чердынцевой не было. Хотя, безусловно, её влияние чувствуется.

— Почему?

— Потому что староста и комсорг – мальчишки, — Завадская внимательно посмотрела на Гурьева. — Они просили назначить вас к ним классным воспитателем.

— И что вы им ответили? — осторожно поинтересовался Гурьев после паузы.

Завадская опять зябко поёжилась:

— Я сказала – я подумаю.

— Вы или я?

— Давайте вместе, — согласилась Завадская. — Я, признаюсь, была бы премного вам обязана, если бы вы приняли это предложение.

— Да?

— Что с Вами? — не дождавшись ответа, Завадская вздохнула и пожаловалась: – Ах, ну, я разве не понимаю – вам не до классного руководства?!

— Но?

— Трудный класс, — посетовала Завадская. — За предыдущий год сменилось два классных воспитателя. Неровный класс. И чтобы десятый «Б» чего-то сам захотел, да ещё весь сразу, — я такого не припомню просто.

— Вы хотите сказать, что у меня нет выбора? — Гурьев вдруг улыбнулся отчаянно.

— Боюсь, что так, Яков Кириллыч.

— А другие делегации вас не посещали?

— Не сомневайтесь. Посетят.

— Это радует, — Гурьев усмехнулся и чуть наклонил голову набок. — Мне действительно необходимо заниматься своими делами. Это очень важно, поверьте. Но если вы считаете, что детям необходимо иметь классным воспитателем непременно меня, то – куда же я денусь?

А в общем-то, в основном, из-за Даши, конечно, подумал он. Потому что…

— Значит, согласны?!

— A la guerre, comme a la guerre.[42]

— Только Вы не идите у них на поводу, — Завадская погрозила Гурьеву пальцем. — На шею сядут!

— Ох, не пугайте, — усмехнулся Гурьев. — Уж как прорежется. Только давайте договоримся.

— Всё, что угодно, Яков Кириллыч, — Завадская молитвенно прижала руки к груди.

Гурьев засмеялся.

— Ясно. Несколько вопросов.

— Пожалуйста.

— Каким образом вам удалось заполучить такое сокровище, как Шульгин?

— Вы иронизируете или серьёзно? — Завадская поджала губы.

— Я абсолютно серьёзен, — кивнул Гурьев.

— Конечно, образование у Дениса Андреевича хромает, — вздохнула заведующая. — Но он детей обожает, и ребята платят ему взаимностью. Я верю, что это очень важно. Причём контакт у него со всеми – и с младшими, и со старшими. Разумеется, он не педагог и вряд ли представляет себе, что это такое, но зато у него такое стихийное чувство доброты и справедливости, что я его ни на кого не променяю. Даже на Вас, — Завадская торжествующе посмотрела на Гурьева.

— Ого, — усмехнулся Гурьев. — А ведь я могу расценить это, как бунт на корабле. Не боитесь?

— Вы… Вы что себе позволяете?!

— Я шучу, Анна Ивановна, — Гурьев наклонил голову набок. — И очень рад, что вы так Дениса понимаете. Мне он тоже нравится. А это, я думаю, не случайно.

— Вы уже с ним стакнулись, — с явной ревностью в голосе проворчала Завадская.

— А как же иначе. Не только стакнулись, как вы выразились, но и остаканили полную конгруэнтность жизненных позиций при всём разнообразии тактических подходов. Вот только непонятно, как они с Маслаковым уживаются.

— Они и не уживаются, — пригорюнилась Завадская. — В прошлом учебном году мне дважды едва удалось предотвратить рукоприкладство. И не вижу ничего смешного! Ничего, абсолютно!

— Я тоже, — согласился Гурьев. — Обещаю провести разъяснительную работу.

— Да уж будьте так любезны!

— А с каких это пор школьный учитель, пусть даже и парторг – член бюро горкома?

— Трофим Лукич – заслуженный партиец, на партийной работе с двадцать четвёртого года… Что?

— Ничего, — очаровательно улыбнулся Гурьев. — И?

— И школа у нас не совсем обычная. У нас учились и учатся дети городских руководителей, поэтому и внимание к нам повышенное.

— И давно?

— Довольно давно.

— Ну, ясно. Ему-то в радость. А вас не утомляет?

— Нет, — нахмурилась Завадская. — Яков Кириллович, я вас попросила бы.

— Да-да, конечно.

— Я надеюсь, вы понимаете.

— Я понимаю даже гораздо больше, — Гурьев стёр улыбку с лица с такой скоростью, что Завадская вздрогнула. — Увы. А ещё я очень много знаю. Так что вы не бойтесь, дражайшая Анна Ивановна. Я прикрою, если что. Поскольку имеются и возможности, и полномочия.

— Вот как.

— Да. А пока, с вашего позволения, откланяюсь, — и Гурьев поднялся.

Сталиноморск. 5 сентября 1940

Проконтролировав копающихся в крепости археологов, Гурьев отправился на работу. Зайдя на урок в 10 «Б», — история, улыбнулся Широковой изо всех сил, отчего бедняжка едва удержалась на ногах, повернулся к классу и, грозно насупившись, велел остаться на классный час. И вышел, слыша за спиной радостный шум, который успел уже полюбить.

Не то чтобы он волновался. Просто Гурьев положительно не ведал, с какого угла приступать к задаче, и потому решил начать, как Бог на душу положит:

— Ну, архаровцы, — он обвёл своих подопечных грозным взглядом, — признавайтесь, чья это идея – заполучить меня классным папой?

Ребята загалдели, засмеялись. Гурьев поднял руки:

— Вот что, дети мои. Раз вы такие умные, то план внеклассной работы будете сами составлять. Вы всё-таки в школе десятый год, а я – четвёртый день. Так что – вам и карты в руки.

Тут уже гвалт поднялся совершенно невообразимый. Гурьев сел за учительский стол и с отсутствующим видом уставился в окно, боковым зрением наблюдая за учениками. Кажется, начало им понравилось.

— Яков Кириллыч, Вы серьёзно?!

— Во здорово!..

— А можно…

— Да подожди ты! Дай сказать…

— Яков Кириллыч, Яков Кириллыч! А мы, значит, можем всё, что хотим, делать!?

Гурьев задумчиво поскрёб большим пальцем ямочку на подбородке:

— В пределах разумного. Я не уверен, что предложение покидать стулья из окна найдёт в моём лице широкую поддержку. Кроме того, я категорически не одобрю идею забросать прохожих водяными бомбочками. Ну, а в остальном – пожалуйста.

Ответом ему был громовой хохот. Когда он смолк, кто-то из мальчишек сказал:

— А мы в походе сто лет уже не были! Яков Кириллыч, давайте сходим, а?

— Куда?

— А в Старую крепость. Можно?

Почему нет, подумал Гурьев. Хороший повод для истории. И кивнул.

— Ур-р-ра-а-а-а-а!!!

— Значит, первым пунктом внеклассной работы у нас поход. Когда?

— А в воскресенье!

— Следующее!

— Нет. Не годится. Я могу двадцать первого, а потом буду смертельно занят. Годится двадцать первое?

— Годится!!!

— Добро. Быстро сели все на места, сейчас распишем, что взять с собой и кто что понесёт. Ну, тише, я кому сказал?!

Когда обязанности распределились, Гурьев встал у доски:

— Все свободны, кроме Чердынцевой.

Класс, радостно заулыбавшись, загрохотал было крышками парт, но замер, услышав голос нового классного воспитателя – спокойный голос, модуляции которого, кажется, искажали пространство:

— Тихо и по одному. Сомов, Остапчик. Ваше задание в силе. Ждите в коридоре.

Когда ребята, всё больше на цыпочках, покинули кабинет, Гурьев подошёл к Даше, сел за парту с ней рядом:

— Что надумала, дивушко?

— Ничего, Гур. Не знаю.

— Дело ясное, что дело тёмное. Не знаешь, когда точно отец возвращается?

— Нет. Это же военная тайна!

— Ну, разумеется, — покивал Гурьев. — Конечно, тайна. Это правильно, это ты молодец. Ладно. Двигай к Нине Петровне, ребята ждут. Что-нибудь нужно, кстати? Продукты, может быть?

— Мы с Денис Андреичем в военторге вчера по папиному аттестату отоварились. Нине Петровне всё кстати. А я… Мне много не нужно.

Это точно, подумал Гурьев. Много не нужно. Двое за руки, двое за ноги. А пятый с инструментом. Порвут, как козу. Никакая наука не поможет. Сказать ей об этой записке, будь она неладна? Если всё это именно из-за докладной Чердынцева, и черновик уже ушёл за кордон – а она не знает об этом? Или она ничего вообще не знает? А если я ошибаюсь? Если всё это – чулки и помадки? Если я начну сейчас её расспрашивать, начнётся настоящий кошмар – «не думай о белой обезьяне». И она перестанет мне верить. И я не смогу ей сказать потом нечто куда более важное, чем эта проклятая записка. Нет. Нельзя. Её доверие, она сама – важнее, неизмеримо важнее любой толпы кораблей и самолётов. Поэтому – нет. Не скажу. Не спрошу. Точка. Иерархия приоритетов. Он представил себе – нет, не представил, разве можно представить такое?! — подумал о том, что станет с этим лицом, с этой кожей, с этими глазами, когда в них плеснут серной кислотой. Подумал, как легко – при помощи маленького кусочка свинца – превратить это живое, ненаглядное чудо в кусок холодной протоплазмы. Что случится, когда она попадёт в крючки к «специалистам» – профессионалам, внутри которых сидит настоящая нежить. С другой иерархией приоритетов. Как станет ошмётками человека, готовыми на всё, абсолютно на всё – лишь бы прекратилась боль. И когда эти творят такое – ах, какая у них эрекция. Гурьев прищурился на миг и отвернул голову, чтобы Даша не увидела его глаз. Не нужно было ей сейчас этого – глаза его видеть.