Вадим Давыдов - Киммерийская крепость

— Архимандрит Дионисий, царствие ему небесное, — Денис перекрестился размашисто. — Тёзка, можно сказать… Его-то шлёпнули большевички в двадцатом. Как вошли в город, на второй день… Он и не прятался даже. Собора Николаевского настоятелем был, ты видел, может, там купола посдёргивали, кинотеатр «Ударник» там теперь.

— А матушка что же? — достал Гурьев следующую бутылку.

— Не было матушки, — Шульгин вздохнул, снимая пробку. — Монашествовал отец Дионисий. А с реб Ицхоком друзья они были. Народ про то зело шептался, уж больно это как-то, особливо по тем временам… Не знаю, как ребе, а благочинный от начальства своего церковного даже выговор получил.

Какой интересный городишко, подумал Гурьев.

— Ну, ребе попроще, — он усмехнулся, — у ребе начальник один, и тот высоко, ему не до таких нюансов.

— А… Так ты знаешь?!

— Знаю. Я много чего знаю. Ночевать останешься?

— Не, — ухмыльнулся Шульгин. — Я своим храпом тут всех перебулгачу. До калитки проводи, а дальше я сам.

— Ну, коли так, — завтра додумаем. За подсказку насчёт ребе спасибо тебе отдельное, Денис. А ты ночью спать будешь – думай. Может, приснится тебе что важное.

Они распрощались, и Денис шагнул в темноту.

Сталиноморск. 3 сентября 1940

Он закончил уроки, отметился на квартире, где тщательно проинструктировал Макарову, как вести себя в случае появления непрошеных гостей. Хозяйка не то, чтобы испугалась, — но ещё пуще встревожилась, чем поначалу:

— Яков Кириллыч! Да к чему же всё это?! Всё-таки я уверена – нужно в милицию. Теперь, если ещё и слежка, как Вы говорите… Известно же, что это с контрабандой связано!

— Не нужно, Нина Петровна. Даже вредно, я бы сказал. И это самое «известно» – это пока только домыслы, и повторяю, интуиция. Поверьте, я знаю, что делаю. Всё скоро закончится, не волнуйтесь.

— Ну, спасибо, — усмехнулась Макарова. — Вы меня просто успокоили. Вы, наверное, помните, я вас обещала с человеком познакомить.

— Ещё как помню.

— А не спрашиваете, — горько вздохнула Макарова.

— Такое не спрашивают.

— Экий Вы, — Нина Петровна снова вздохнула – ещё горше. — Запил он. Вот. Но если его оторвать как-то…

— Нет, Нина Петровна, — покачал головой Гурьев. — С людьми, которые у бутылки дно ищут, мне никак не по пути.

— Давайте, я вам всё-таки расскажу. И лучше – по дороге, — твёрдо сказала Макарова.

Ага, подумал Гурьев. Это уже интересно. Нина Петровна наша в людях должна разбираться, по идее? Ладно. Послушаем.

— У него такая фамилия смешная, — Кошёлкин, — рассказывала Макарова. — Но к делу это не относится. Алексей Порфирьевич начинал ещё до революции в полиции служить.

— Вот как.

— Происхождение у него самое что ни на есть крестьянско-про-летарское, — понимающе улыбнулась Макарова. — Он в уголовном розыске потом долго работал, уже при новой власти. Он то, что называется – сыщик Божьей милостью. На пенсию давненько его попросили уже, но это так ему не нравится, — Макарова вздохнула и покачала головой укоризненно.

— Водка, — тоже вздохнул Гурьев.

— Он не пил так никогда. Это просто ужас. Как будто убить себя хочет!

— Не самый быстрый способ самоубийства. Особенно в возрасте… Сколько ему лет?

— Шестьдесят семь.

— Поздновато ваш знакомец в алкоголики навострился, — едва усмехнулся Гурьев. — И давно он упражняется?

— Нет. Но у него получится, — печально сказала Макарова. — Он упрямый, знаете? Надо его занять делом. Тогда – всё совершенно иначе повернётся.

Опять история, незаметно вздохнул Гурьев.

Она постучала в калитку. Через минуту из хаты вышел худой, жилистый, невысокий старик, — седой, с костистым жёстким лицом, большими, длинными руками, одетый по-здешнему опрятно, хоть и небогато. Посмотрел серо-голубыми, словно выцветшими, глазами сначала на Гурьева, потом на Макарову. И кивнул:

— Здравствуй, Нина.

— Здравствуй, Алексей, — Макарова отвела взгляд, и Гурьев понял, что не ошибся – между этими двумя была какая-то история. Была, а, может, и есть до сих пор, — так выговорил Кошёлкин это – «Нина». — Вот, познакомься, Алексей Порфирьевич. Это квартирант мой, Аннушкин словесник новый, из Москвы.

— Проходите в хату, чего через забор-то разговариваем, — Кошёлкин качнулся, и Гурьев ощутил сильный запах перегара. Он сделал вид, что ничего не заметил, а Макарова поморщилась. Кошёлкин усмехнулся.

— Спасибо, Алексей Порфирьевич. Мне на рынок нужно, а Якову Кирилловичу есть о чём поговорить с тобой. Не откажешь?

Какой там рынок, подумал Гурьев, знаю я ваши рынки. Ох, что старый, что малый. А сам-то?!

— Не откажу, — снова качнулся Кошёлкин. — Если что важное.

— Важное, Алексей. Пожалуйста, — тихо сказала Нина Петровна.

— Проходи, учитель, — усмехнулся Кошёлкин.

Они попрощались коротко с Ниной Петровной, Гурьев кивнул ей и распахнул калитку. Но не двинулся с места, пока Макарова не скрылась за поворотом улочки. Кошёлкин тоже ждал. Потом, со свистом выдохнув воздух, побрёл в хату, даже не оглянувшись, идёт ли Гурьев следом.

В хате Кошёлкин остановился, словно раздумывая, кивнул гостю на старый венский стул – один из шести, стоявший вокруг накрытого белой скатертью стола, — а сам шагнул к буфету, достал оттуда графин с водкой, два небольших гранёных стакана, вернулся к столу:

— Не побрезгуешь моей компанией, учитель?

Смотри-ка, подумал Гурьев, пьёт, как сапожник, а не опускается. Чистота, как в аптеке, шторки, скатерти. Чудеса, однако. Наш человек.

— Нет. Не побрезгую. Сочту за честь, — совершенно серьёзно сказал Гурьев. Надо же, подумал он. Нет, нет, не перевелись ещё наши на этой земле. Рано нас списали. Мы ещё вздрогнем. Далеко от Москвы – и поэтому тоже. — Только пить тебе совсем не хочется, дядь Лёш. Поэтому давай-ка я тебя полечу лучше.

Он поднялся, подошёл к недоумевающему Кошёлкину, осторожно, но твёрдо отобрал у него посуду, поставил на стол, усадил старика. Сначала подержал его за руку, слушая пульс. Долго, минуты две. Потом встал у него за спиной – и взял седую голову пальцами.

Через десять минут Кошёлкин открыл глаза и тихо спросил – дрожащим голосом:

— Это… что?

— Народная медицина, — вздохнул Гурьев. — Как голова, дядь Лёш?

— Как пробанили, — Кошёлкин повёл шеей из стороны в сторону, посмотрел на гостя, прищурился сердито: – Ты зачем Нине Петровне наврал?

— Это ты о чём, дядь Лёш? — Гурьев почти не играл удивление.

— Ты такой учитель изящной словесности, как я папа римский. Вот о чём.

— И на кого я похож? — с интересом посмотрел Гурьев на старого сыскаря.

— Ни на кого. Потому и спрашиваю.

— А что делать станешь, если не отвечу?

— Не знаю. Так кто ты такой?

— А ты как думаешь, дядь Лёш?

— Откуда мне знать. Только видно за версту, что птица ты такого высокого полёта – аж воздуха на этой высоте, почитай, нет уже вовсе.

— Так и видать?

— Так и видать. Да ты не печалуйся, сынок. Это уж никак не переделать. Тебя хоть дёгтем вымажи, в мешок сунь да в чулан спрячь – всё одно светить будешь, глазу больно.

— Это плохо. Плохо. Ну, да ладно. Уж как прорезалось.

Кошёлкин встал, прошёлся по хате. Гурьев им залюбовался невольно: ах, старая гвардия, есть ещё порох в пороховницах! Кошёлкин остановился, посмотрел на него:

— Ты чародей, что ли?!

— У тебя запас прочности потрясающий, дядь Лёш, — Гурьев улыбнулся. — Я только резонанс восстановил и стимуляцию нервной системы произвёл. Иного и не требуется твоему организму, чтобы в кондицию вернуться. Ты не пей больше, хорошо? Быстро спиться у тебя не выйдет, только желудок сожжёшь. А это так быстро не лечится.

— Скажешь, кто таков, или скамейкой тебя огреть?!

— Я подробностей рассказать тебе не могу, дядь Лёш. А своего ты во мне и без подробностей распознал. Зачем же тебе в нюансы погружаться?

— Это верно, — задумчиво сказал Кошёлкин. Он вернулся, сел снова за стол, выложил руки, сцепленные в замок, на скатерть. — Это ты верно заметил, Яков Кириллыч. Вот только не пойму я, откуда ты взялся? Не должно бы тебя быть, такого. Молод ты больно. Если б ты мой ровесник был, ну, моложе чуть, я б так не удивился. Уж больно ты зелен, для своего-то. Но свой, свой, тут уж ничего не попишешь, — и Кошёлкин улыбнулся отчаянно-молодо, показав жёлтые и ровные, целые, совершенно не стариковские зубы.

— Ну, тогда давай, дядь Лёш, побеседуем, пока хозяйка не вернулась да меня взашей не попёрла.

Он знал: никакой хозяйкой и не пахнет тут. Всё он знал.

— Нету у меня хозяйки, — нахмурился Кошёлкин. — И не было. Не болтай, будто нету глаз у тебя!

— А что ж ты, никогда и не предлагал ей руку и сердце, дядь Лёш? — оскалился в улыбке Гурьев. — Молодо-зелено, маменькой не велено. Это же всё давно позади, разве нет?