Владимир Контровский - Томагавки кардинала

Солдаты не стали стрелять — им хотелось штыками выпустить кишки проклятому офицерью, а уж потом, на их трупах, потешиться с чистенькой барышней — свобода потому что. Будь нападавшие трезвы, они вряд ли позволили бы себе такое средь бела дня, в центре города, но водка и ощущение вседозволенности — заплатим таперича барам-господам за все вековые обиды! — сделала трусоватых резервистов отчаянными и смертельно опасными.

Трёхгранная игла штыка летела в живот Лыкова, но не долетела: флотский наконец-то вытащил револьвер и выстрелил в упор. Краем глаза Игнат видел, как к месту драки со всех сторон бегут другие солдаты. «Не от германцев, а от своих смерть принять, — подумал он, — какая глупость…».

Цокот копыт показался ему пением ангелов. Высокий солдат, целившийся в моряка, отлетел в сторону, сбитый лошадиной грудью. Лыков видел под брюхом коня, как солдат встал, и как его ноги тут же подкосились — чубатый казак перегнулся в седле и взмахнул шашкой. По мостовой дьявольским мячиком покатилась отсечённая голова.

Солдаты бросились врассыпную, бросая винтовки. Игнат успел заметить, как один из казаков настиг мозглявого зачинщика и словно играючи разделил его надвое клинком.

— Спасибо вам, прапорщик. Если бы не вы… — флотский протянул Лыкову руку. — Позвольте представиться: старший лейтенант Макаров, Владимир Степанович.

По щеке моряка стекала кровь, пачкая золотой погон, но лейтенант не мог её унять — левой рукой он поддерживал девушку, после всего пережитого еле стоявшую на ногах.

— Лыков, Игнат Пантелеевич. Пойдёмте-ка отсюда — барышня совсем сомлела.

Несколько минут они шли молча, не обращая внимания на взгляды зевак.

— Революция… — произнёс Лыков, когда молчание сделалось напряжённым.

— Это не революция, — отозвался старший лейтенант. — Это бунт, российский бунт, бессмысленный и беспощадный. Любая революция имеет вождей, а вот нашей с вождями не повезло. И теперь чернь будет грабить и наси… — он осёкся, почувствовав, как вздрогнула под его рукой спасённая.

— Это не чернь, Владимир Степанович, это народ, — возразил прапорщик, — народ, над которым измывались столетиями. Не судите обо всём народе по кучке пьяных негодяев.

— Я видел этот народ, Игнат Пантелеевич. Я честно сражался за него с тевтонами, и мои матросы — народ! — стояли рядом со мной на одной палубе у Готланда под германскими снарядами. А потом эти же мои матросы проламывали черепа моим товарищам-офицерам, и сбрасывали их на дно Финского залива… Народ, — он скрипнул зубами, — слишком много слёз пролито над его горькой судьбой, а он, народ этот, предпочитает лить кровь — нашу с вами кровь!

Девушка молчала, понемногу приходя в себя.

— Это революция, — упрямо повторил Лыков, — а революция — это дело такое. И что будет дальше…

— Резня будет, — перебил его Макаров. — Стенька Разин и Пугачёв в одной компании с Марксом. Слышали о таком деятеле?

— Доводилось. Но ведь по старому-то нельзя, Владимир Степанович!

— Нельзя. Но и допустить разгула черни — тоже нельзя. Для разгулявшейся черни есть только одно проверенное лекарство: плеть и виселица, так я вам скажу. И поэтому…

— Знаете, — прапорщик резко остановился, — нам с вами дальше не по пути. Я ведь эту чернь, как вы изволили выразиться, три года в окопах наблюдал — вблизи. Так что идите вы… своей дорогой, а я пойду своей.

Лейтенант понял.

— Честь имею, — глухо сказал он, вскинув пальцы к козырьку фуражки.

— Честь имею, — ответил Игнат.

Пройдя шагов сорок, Лыков обернулся. Девушка осторожно стирала платком кровь с лица офицера и, судя по шевелению её губ, что-то ему говорила — негромко, слов было не разобрать. Прапорщик отвернулся и пошёл дальше — к Николаевскому вокзалу. Поезда хоть и с перебоями, но ходили, и он надеялся добраться до родной Рязанщины: к Марии, которую он не видел полтора года — со времени своего последнего отпуска по прошлому ранению.

На фронт зауряд-прапорщик Игнат Лыков решил не возвращаться.

…Ещё осенью шестнадцатого года ничто, казалось, не предвещало надвигавшейся бури. Положение на фронтах внушало оптимизм: прошлогоднее германское наступление было остановлено без существенных территориальных, людских и материальных потерь, а удар армий Юго-Западного фронта генерала Брусилова послал Австрию в глубокий нокаут, из которого она так и не выбралась до конца войны. Люди устали от крови и смертей, но устали не только русские — французам пришлось усмирять пулемётами свои бунтующие батальоны, раздражённые бессмысленными потерями под Верденом и «бойней генерала Нивеля»,[54] и даже знаменитый тевтонский боевой дух изрядно поблек и обесцветился. После ошеломившего всю Европу Брусиловского прорыва вновь забрезжила надежда на победу, и русское командование, окрылённое успехом, решило начать наступление на Западном и Северо-Западном фронтах, перебросив туда резервы и лучшие части Юго-Западного фронта. «Немец тот же австриец, и его тоже можно бить, — таков был нехитрый ход рассуждений генералов Ставки, — было бы только вдоволь патронов и снарядов». Оружия и огнеприпасов хватало — союзников более чем устраивал «русский натиск» на Германию, и Франция, Англия и, само собой, ОША не скупились на военные поставки. Эти поставки шли теперь не только через Чёрное море, но и через новорождённый Романов-на-Мурмане, связанный с Петербургом ниткой железной дороги, проложенной с лихорадочной быстротой по лесам и болотам Карелии. Но каждый винтовочный патрон и каждая пара солдатских ботинок скрупулёзно учитывалась в бухгалтерских книгах: клерки «денежного треста» считали каждый талер и намерены были стребовать с России все её долги. А пока Россия платила кровью своих сыновей, готовившихся перейти в наступление ради очередного спасения «западных демократий».

Однако ожидаемый триумф не состоялся: если вдоль балтийского побережья русским удалось продвинуться на запад и вновь выйти к границам Восточной Пруссии, откуда им пришлось отступить в четырнадцатом году, то в центре успех был более чем скромным. Да, хватало и снарядов, и патронов, и новейших артиллерийских систем, и людских резервов, но не хватало умения полководцев прорывать современную многополосную оборону. И главное — не хватало желания солдат идти навстречу огненному смерчу: проклятая война непонятно за что у всех уже сидела в печёнках.

Наступление, в котором был ранен прапорщик Лыков, захлебнулось, добавив десятки тысяч новых солдатских могил. А три месяца спустя ахнуло гулкое эхо: в России началась революция. Революция эта вызревала давно, она была неизбежной: не хватало только лишь последнего толчка. И грохот пушек на фронте рассыпался треском винтовочных выстрелов на улицах Москвы и Петрограда.

Союзники насторожились, но вскоре успокоились: Временное правительство заявило о своей верности союзническому долгу и о своём намерении продолжать войну до победного конца. А победный конец в начале семнадцатого года уже просматривался: ОША вступили в войну, бросив на чашу весов всю свою мощь, и поражение кайзеррейха стало всего лишь вопросом времени.

Новые правители России тоже почуяли запах грядущей победы и были намерены не упустить свой заслуженный кусок пирога. Через три недели после отречения царя Россия, отложив на потом больной для крестьянской страны вопрос о земле, объявила войну Турции, нацелившись на вожделённые проливы — за что, в конце концов, кровь проливали? Расчёт был прост: Австрию уже можно сбросить со счетов, Германия задыхается в железном кольце союзных армий и флотов, а сама Турция слаба — она давно не игрок на мировой арене. И победа, победа — народу нужна весомая и осязаемая победа, которая всё спишет и поднимет престиж новой власти.

Господство русского флота на Чёрном море было полным: пара древних турецких броненосцев ни в коей мере не могла соперничать с новейшими русскими вермонтами, и в Севастополе уже концентрировались сотни десантных «эльпидифоров», готовых высадить сорокатысячный русский экспедиционный корпус прямо на берега Босфора.

И невдомёк было новым обитателям Зимнего дворца, что подобная самодеятельность очень сильно не понравилась кое-кому — и даже не в просвещённой Европе, а за океаном…

— Дальнейшее существование России как мировой державы нецелесообразно.

Лысоватый полный человек небольшого роста произнёс эту фразу равнодушно — таким тоном напоминают слугам о необходимости прибраться в доме и вынести мусор, нарушающий строгую упорядоченность элитного жилища.

— Исход войны ясен, победители определены, и увеличение их числа не требуется. И тем более не требуется присутствие среди победителей России: её непредсказуемость может создать нам определённые трудности уже в самом ближайшем будущем. Франция, Британия, Германия — все они укладываются в схему, тогда как Россия с её вечным богоискательством и мессианством так и норовит вырваться за рамки, которые мы устанавливали веками. Наш следующий шаг — власть над миром, а Россия может стать досадной помехой на нашем пути. И поэтому…