Сайберия - Владимир Сергеевич Василенко

без толку — он был жив, но вырубился напрочь. Я подхватил его под мышки и потащил в сторону выхода, но тут меня раздражённо окликнул Вяземский.

— Да что ты с ним возишься? Брось!

— Да я просто…

— Брось, я сказал! Подойди ко мне.

Стиснув зубы, я оставил бедолагу прямо на ступенях, ведущих наверх, и подошёл к Вяземскому. Правда, непонятно, зачем — ещё добрую минуту губернатор молча стоял над телом отца Серафима, мрачно разглядывая его. Лицо его будто закаменело.

В келье было душно и темно, светился лишь тусклый кристалл эмберита в железном держателе под потолком. В этом рассеянном неясном свете, даже не отбрасывающем теней, всё казалось каким-то плоским и будто нарисованным угольным карандашом. Лицо Вяземского и вовсе наполовину тонуло в темноте, лишь поблескивали белки глаз, слезящихся от дыма. В то, что этот человек прослезился из-за гибели священника, я что-то не верил.

— Похоже, она опять ускользнула, — решил я первым нарушить молчание. — И что теперь?

— А теперь… — глухо отозвался Вяземский и снова замолчал, стиснув зубы.

Продолжил он ещё минуту спустя, всё так же не сходя с места и не сводя взгляда с мёртвого тела.

— Теперь слушай меня очень внимательно, Василевский. Ты найдешь её…

— Что? Но… — фыркнул я от возмущения.

— Не перебивай!

Он придавил меня своим Даром — коротко, но болезненно. Грудь будто сжало стальными обручами — крепко, так, что показалось, будто затрещали рёбра. Я захрипел, закашлялся и запоздало переключил Аспект, скопировав его у самого Вяземского. Давно пора было это сделать — хотя бы ради иммунитета к подобному воздействию.

Вяземский выдержал небольшую паузу, подождав, пока я подниму на него взгляд. И, не обращая внимания на мой гнев, продолжил холодным, чётким тоном:

— Ты найдешь и устранишь их всех. Всех, кто имел хоть какое-то отношение к заговору или хотя бы знал о нём. Изабеллу. Арнаутова. Орлова… Да, пожалуй, главное — избавиться от этих троих. Срок — до завтрашнего утра. Но лучше тебе управиться раньше.

— Но это же… Невозможно! — возразил я. Хотел даже сначала сказать «смешно», но лишний раз злить Вяземского сейчас не стоило. — Мы с Путилиным, да и ваши люди уже не первую неделю всем скопом охотимся за Арамисом. А вы хотите, чтобы я всё решил за полдня⁈

— Твои близкие — у меня. Если хочешь, чтобы они остались живы — постараешься совершить и невозможное.

Мы встретились взглядами, и мне даже не нужно было переключаться на Аспект Морока, чтобы прочитать его эмоции. Было видно, что говорит он совершенно серьёзно. Я вдруг со отчётливой ясностью осознал, что этот человек совершенно безжалостен.

Впрочем, не человек. Нефилим. Чем больше я живу здесь, тем виднее для меня эта разница.

Дьякон у лестницы вдруг очнулся. Раскашлялся, застонал, заворочался, пытаясь подняться. Мы с Вяземским даже не обернулись, продолжая буравить друг друга взглядами.

— Ясно. Хотите подчистить все следы? — язвительно усмехнувшись, спросил я. — Заигрались со своими интригами, а как поняли, что дело пахнет жареным — решили попросту избавиться от всех причастных?

— Вполне разумное решение, ты не находишь?

— Для таких, как вы — возможно. Вот только вы кое-что не учитываете. Я вам не наёмный убийца, готовый впиться любому в глотку по вашему приказу.

— А что такое? Ручки боишься замарать? — презрительно скривился он. — Или, может, пожалел кого-то? Но кого? Арнаутов — упырь. С Орловым у тебя и так, кажется, есть за что поквитаться. Да и Изабелла… Та ещё тварь!

Голос его заметно дрогнул, и это, похоже, разозлило его самого.

— Ещё раз повторю. Я — не убийца.

— Да неужели?

Вяземский улыбнулся, и улыбка эта больше напоминала звериный оскал. Он вдруг выпростал руку в сторону, подхватывая Даром уже поднявшегося на ноги дьячка. Тот охнул от неожиданности, когда губернатор подтянул его ближе, подвесив в воздухе так, что ноги его судорожно болтались, не дотягиваясь до пола. Бедняга хрипел и бестолково дёргался, пытаясь вырваться из невидимой хватки.

— А вот я, например — вполне себе убийца, — спокойно, даже как-то пугающе вкрадчиво произнёс Вяземский.

Пойманный дьяк вдруг замычал от боли. Кричать он толком не мог — похоже, грудь ему так сдавило, что он не мог вздохнуть. Суставы его рук и ног вдруг один за другим начали изгибаться под неестественными углами. В тесном замкнутом пространстве кельи влажный хруст ломающихся костей разносился так громко и явственно, что у меня холодок пробежал по хребту. Я открыл было рот, но сказать ничего не успел, да и слова застряли у меня в горле — оторопь взяла от этого жуткого жестокого зрелища.

А Вяземский продолжал давить беднягу Даром. Отшвырнул, впечатав в стену, как изломанную куклу, потом с коротким рыком вдавил в пол так, что хруст костей стал нестерпимо громким — будто вовсю работала огромная мясорубка. С тошнотворным треском лопнул череп, разбрызгав содержимое по плитам пола.

Я отвернулся и с трудом удержался от того, чтобы зажмуриться. Тяжело дыша, поднял полный ненависти взгляд на Вяземского. Тот же, кажется, лишь наслаждался происходящим. Глаза его лихорадочно блестели.

— Теперь представь, что я сделаю с твоей подружкой, если ты будешь кочевряжиться. Она ведь девчонка ещё совсем? Говорят, красивая…

Зарычав, я набросился на него.

Он, похоже, попытался отбросить меня Даром, но сейчас его фокусы на меня не действовали. Сам я применять телекинез не стал — просто схватил губернатора за грудки и несмотря на то, что он был чуть выше и на добрый пуд тяжелее, протащил вперед несколько шагов, пока не впечатал спиной в стену.

— Ну давай, давай! — заорал Вяземский мне в лицо. — Убьёшь меня — и ей точно конец! Она сейчас в надёжном месте, и у моих людей есть инструкции на любой случай…

Мы замерли так на несколько секунд. Я дрожал от бессильной ярости, пожирая его глазами. Губернатор же, напротив, был спокоен, даже насмешлив. Точно не блефует.

Мне захотелось заорать в голос. Вот ведь двуличная, изворотливая, жестокая тварь! В такие моменты начинаешь понимать революционеров или Белых Голубей, считающих, что все нефилимы — зло.

Впрочем, чему я удивляюсь. Таким, как он — облечённым властью, деньгами, сверхспособностями — в рамках обычной человеческой морали часто становится тесно. Увы, но я ведь и за собой уже начал подмечать что-то подобное.

— Ну всё, всё… — он оттолкнул меня и брезгливо