Стальная империя - Сергей Александрович Васильев

подумали, что если вы не понимаете и я не понимаю, то противник и вовсе голову сломит. Не зная всего стратегического плана, не буду судить о целесообразности той или иной фортификации, но то, что вы будете готовить позиции у дорог и воды – даже не сомневаюсь. Судя по поставленной задаче, государь хочет предложить лимонникам отведать слоеный пирог подвижной партизанской войны в стиле буров с жесткими узлами обороны в ключевых точках, чтобы обойти их было невозможно или крайне затруднительно. Мы одной фортификацией не обойдемся. Преимущество будет за тем, кто лучше знает местность, поэтому выезжаем на рекогносцировку немедленно.

– Насколько я понимаю, нам доверена честь сделать это первыми?

– Не угадали, Михаил Антонович. Ваш коллега и наш соратник по Трансваалю полковник Щеглов уже с лета ковыряет сопки Забайкалья и Маньчжурии, а генерал Максимов лично занимается картографией.

* * *

– Господи, Мари! Куда тебя несёт! В эту Богом и людьми забытую глушь! Я посмотрела по карте – это почти семь тысяч миль! До Старого Света ближе!

– Эшли! – Маша сосредоточенно упаковывала дорожный чемодан, стараясь ничего не позабыть. – Я тебе уже сто раз объясняла, что в Монтевидео ожидают переселенцев из России. Я не могу отказать в помощи соотечественникам, и, кстати, мисс Лёб и мисс Рокфеллер меня полностью поддерживают.

– Да, очень смешно, – Эшли сморщила носик, – русские основывают Новый Израиль[33], и им помогают в этом евреи.

– Боже, Эшли, – Маша всплеснула руками, – какие знания, какой прогресс! Вот что значит – читать мои книги! А ведь еще год назад ты думала, что в Австралии живут австрийцы, а в Швеции – швейцары…

– И ты хочешь прервать мой процесс образования? – Эшли надула губки.

– Звездочка моя на американском флаге, – Маша улыбнулась как можно нежнее, – я обещаю тебе, что после возвращения мы обязательно затеем еще одно путешествие, которое позволит увидеться тебе с Джоном. Обещай, что познакомишь и не будешь ревновать, о’кей?

* * *

Гучков встретил Мамонтова у бесконечных складов «Сибирского алмазно-золотого картеля», охраняемых лучше, чем монаршая особа. Без малого – стрелковый полк с артиллерией, плюс казачьи разъезды по ближайшим сёлам и весям. Ревизоры трудились здесь целую неделю, но работе не было видно ни конца, ни края.

– Моё почтение, Савва Иванович! – Гучков церемонно расшаркался перед недавним банкротом, а ныне – самым грозным человеком в империи, фамилией которого пугают друг друга чиновники и заводчики.

Мамонтов близоруко сощурился и скорее прокряхтел, чем поздоровался. Всё-таки не мальчик. А такой объём работы, который взвалил на него государь, здоровья никому не добавит. Мамонтов вообще не представлял, что трудиться можно с такой интенсивностью. Умеет император пришпоривать… Даже в молодые годы, да на вершине купеческой славы, не загонял себя до такой степени. А вот поди ж ты, почти год не может добраться даже до своей любимой гончарной мастерской. Вот и зрение сдаёт, и одышка нехорошая появилась.

Зато Гучков цветёт, как чайная роза, несмотря на то что намотал по Транссибу за год больше верст, чем длина экватора, да еще столько же – верхом и в повозке. Что он делал при этом на Памире и в Монголии, какие поручения выполнял – известно лишь ему и императору. Но только после гучковских визитов буквально на ровном месте материализовалось восстание князей Халхи, а тибетский далай-лама послал официальную делегацию в Петербург с просьбой взять их многострадальный народ под свою державную руку.

– Савва Иванович, а что за такое разделение труда? – как паровоз извергая в морозный воздух клубы пара, жизнерадостно вещал начальник ГПУ, подхватив главного ревизора империи под руку. – Вы – самый главный, а доступа на склады не имеете, всё вокруг ходите, когда ваши подчиненные в тепле сидят.

– Ах, голубчик, – Мамонтов отчаянно не успевал за стремительной походкой Гучкова, стремящейся в любой момент перейти в рысь, – с этими драгоценностями столько мороки! Начиная с того, что все ревизоры золотого запаса – из контрразведки, и заканчивая тем, что каждый из них проверяет свою крохотную часть и даже представления не имеет, что творится у соседа. Результаты ревизии упаковываются, пломбируются и отсылаются статс-секретарю Ратиеву[34]. А что он делает с ними, сам разбирает или ещё куда пересылает, уже никому не ведомо.

– И что, никто не может сказать, сколько тут собрано? – Гучков кивнул на склады, украшенные постами, как елка – новогодними игрушками.

– Не меньше трех миллиардов, если по нонешнему курсу, – уверенно заявил Мамонтов, прикрыв глаза и несколько секунд беззвучно пошевелив губами.

Стоявший на посту вольноопределяющийся зыркнул глазами в сторону прогуливающихся барчуков и глубже спрятал нос в постовой тулуп – мороз пробирал до косточек, а стоять на часах предстояло «до сосульки в носу», как говаривал ротный фельдфебель, или по-новому – старшина.

* * *

Император смотрел вслед генералам Поливанову и Шуваеву. Чем дальше удалялись они по коридору, тем больше хотелось окликнуть их, вернуть и предложить остаться в штабе, послать кого-то вместо себя. За свою жизнь он привык посылать людей на смерть и относился к этому как к неизбежным издержкам профессии высшего должностного лица в государстве.

Немецкий публицист Курт Тухольский написал на приход к власти нацистов: «Der Krieg? Ich kann das nicht so schrecklich finden! Der Tod eines Menschen: das ist eine Katastrophe. Hunderttausend Tote: das ist eine Statistik!»[35].

Сталин повторил эту фразу в 1941 году перед членами Советского правительства, поставив в конце знак вопроса, когда некоторые пытались оправдать преступное бездействие генералов, повлекшее катастрофу первого года войны. И этот знак вопроса остался с ним на всю оставшуюся жизнь. Кто и когда имеет право посылать на смерть других людей, даже если они готовы отдать жизнь за Отечество? Чем и как он должен расплачиваться за это? Когда оправдано такое жертвоприношение?

Память бывшего семинариста услужливо рисовала образ Сергия Радонежского, посылающего своих монахов Ослябю и Пересвета на верную смерть на Куликово поле. Или всё же не на смерть, а на вечную жизнь? Ведь смерти как небытия не существует, теперь он знает это точно. Существует только смерть забвения, и она постигает всех, кроме героев. Их помнят века. Да… Как же он забыл?! Надо обязательно и немедленно внести в орденский капитул возможность награждения посмертно. Внести и надеяться, что генералы Шуваев и Поливанов выживут. Каждого он лично знал ещё в прошлой жизни: Поливанова – как члена Военно-законодательного совещания при Реввоенсовете, Шуваева – как начальника штаба Петроградского военного округа РККА. Сейчас они – главные тыловики империи и носители особо секретной информации. Так думают сами генералы и так думают враги. Он сказал обоим на прощание: «Помните, у нас нет ни одного секрета, который бы стоил вашей жизни!»

Они