Владимир Контровский - Томагавки кардинала

Среди гостей сказочными феями скользили юные красавицы в шелках и жемчуге. Они собирали пожертвования в пользу сирых и убогих — в этом мире всё очень гармонично устроено: какие в этом могут быть сомнения?

В конце января 1904 года японские носители торпед внезапно атаковали на внешнем рейде Порт-Артура русскую тихоокеанскую эскадру. Началась русско-японская война, через полтора года закончившаяся унизительным поражением России. Мир был изумлён — как это так? Никому дотоле неведомая азиатская страна, только-только выползшая из средневековья, и вдруг такой впечатляющий дебют на мировой сцене! Ну да, первоклассный военный флот, выстроенный на верфях Франции и Англии; армия, обученная германскими инструкторами, но всё-таки… Победить Российскую Империю, державу с многовековой боевой славой — тут что-то не так…

В тени осталось главное: вся эта война была щедро профинансирована «денежным трестом» — непредсказуемую Россию выжимали из клуба великих держав. Субъект вложения капитала был выбран правильно: американский военный корреспондент Жак Париж восторгался доблестью японских самураев, совсем забыв, что они принадлежат не к белой, а к жёлтой расе.

…А затем последовала русская революция — с виду обычная и назревшая, потрясшая до основания Российскую Империю, расшатанную военным поражением. Непредсказуемую Россию брали под уздцы и осаживали, словно строптивого коня, не желающего бежать в общей упряжке. И это было только началом…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. МИРОВАЯ БОЙНЯ

Пятого августа 1914 года к западу от Сицилии германский панцеркрейсер «Зигфрид», шедший под флагом контр-адмирала Сушона в сопровождении лёгкого крейсера «Фрейя» к Дарданеллам, был перехвачен французскими мёртрье-крейсерами[48] «Сюркуф» и «Сюффрен».

Первая Мировая война (вернее, вторая, если первой считать Семилетнюю войну полуторавековой давности) шла уже второй день. Немцев погубила погоня за двумя зайцами: вместо того, чтобы сразу же рвануть на восток, к спасительным турецким проливам, они решили не отказать себе в удовольствии пострелять по алжирским портам Франции, где грузились на транспорты дивизии корпуса зуавов. Эффект этой шумной диверсии был невелик, но в ходе её германский разбойник был опознан, и командующий французским флотом в Средиземном море вице-адмирал Буа де Ляперер немедленно выслал в погоню за корсаром двух новейших «убийц». Немцев настигли у берегов Сицилии — французы точно рассчитали курс рейдеров, и бой был неизбежен: «адмиралы» не уступали «Зигфриду» в скорости хода. Каждый мёртрье-крейсер нёс восемь орудий главного калибра в четырёх линейно-возвышенных башнях в оконечностях (схема, впервые опробованная на знаменитом «Вермонте»[49]) — французы имели шестнадцать тридцатисантиметровых пушек против десяти двадцативосьмисантиметровых орудий германского панцеркрейсера. В бою один на один «Зигфрид», прикрытый более толстой броней, вполне мог надеяться на победу, но при двойном перевесе противника шансов у него практически не было.

Бой был коротким, но ожесточённым. «Сюффрен» получил подводную пробоину и осел на нос, приняв девятьсот тонн воды; на «Сюркуфе» германский снаряд пробил барбет башни номер три и вызвал возгорание боезапаса. Спешно затопив погреба, французский крейсер избежал взрыва, но обе его кормовые башни выгорели и вышли из строя. Однако «Зигфриду» пришлось ещё хуже: девятнадцать прямых попаданий поставили точку в его биографии. Панцеркрейсер затонул на ровном киле, до последней минуты отстреливаясь из уцелевших орудий. Адмирал Сушон застрелился на мостике тонущего корабля — прорыв «Зигфрида» в Дарданеллы, на который возлагалось столько надежд, не состоялся. «Фрейя» под шумок улизнула, проскочила ночью Мессинский пролив и прорвалась в Адриатику под крылышко австрийцев, но это было уже слабым утешением для германского командования.

«Зигфрид» не прибыл в Стамбул, и блистательная Порта, с опаской поглядывая на дымы французской эскадры у Дарданелл и русской — у Босфора, так и не решилась вступить в войну на стороне центральных держав. Черноморские проливы остались открытыми для транспортных судов Антанты, и через них шло и шло оружие, остро необходимое русской армии. Контр-адмирал Сушон имел основания покончить жизнь самоубийством…

На исходе первого десятилетия двадцатого века мир походил на перегретый котёл, в котором давление пара дошло до критической отметки. Мир, некогда казавшийся огромным, стал уже тесноват, и разбухшие колониальные империи — и старые, и новые — лихорадочно вырывали из-под носа друг у друга последние свободные территории. Африка напоминала лоскутное одеяло, сшитое из разноцветных франко-англо-бельгийско-португальских кусков с появившимися на нём свежими заплатами немецких колоний. После долгих споров между Англией и Францией (едва не дошедших до драки) в Египте был установлен коимпериум[50] — давние противники уселись по разным берегам прокопанного Лессепсом Суэцкого канала, на пару собирая мзду с проходящих судов. В качестве компенсации Франция не стала мешать Британии приструнить свободолюбивых буров — взаимоуступка заложила основу сердечного соглашения: Антанты. Опоздавшая к столу Италия резво набросилась на Абиссинию, но, к удивлению просвещённой Европы, получила хорошего пинка от эфиопов в битве при Адуа и удалилась, повизгивая, на «сапог» Апеннинского полуострова — до поры до времени.

Охраняя жемчужину своей короны — Индию — от французских посягательств, Англия уступила Франции Цейлон, и в этом районе мира разногласия между этими двумя великими державами также были сведены до минимума. Аналогичным образом произошло и в Китае: Британия прочно прибрала к рукам Гонконг, позволив Франции выкинуть португальцев из Макао и закрепиться там. За Сингапур Англия держалась обеими руками, и Франция, избегая конфликта, сосредоточила свои усилия на Индокитае, к концу девятнадцатого века подмяв его под себя.

Западное полушарие (по правилам хорошего имперского тона) было признано сферой влияния Объединённых Штатов Америки. Но вприщурку присматривалась к Тихому океану и Китаю Япония, быстро набиравшаяся силу. Самураи оценили лозунг франглов «Америка для американцев» и не прочь были его перенять, чуть изменив — «Азия для азиатов». Слово «панмонголизм»[51] обретало смысл, хотя японцы пока ещё молчали, храня на своих скуластых лицах восточную бесстрастность.

Зато во весь голос ворчала «несправедливо обделённая» Германия. Дитя Бисмарка, принимавшего роды с помощью своих специфических акушерских средств — крови и железа, Германия, кичась своей промышленной мощью, всерьёз претендовала на гегемонию в Европе (и даже на большее). И претензии Германии не были пустой похвальбой: франко-прусская война хоть и закончилась вничью, но показала, что грубый немецкий мясник способен пощипать перышки гордому галльскому петушку. Германия ковала тевтонский меч — перевооружалась армия, и один за другим сползали в холодные волны Северного моря новенькие вермонты и панцеркрейсера, одетые в крупповскую броню.

Обе складывающиеся коалиции — австро-германская и англо-французская — старались перетянуть на свою сторону Россию с её неисчислимым людскими резервами и необъятными просторами: принцип «умей воевать чужими руками» ценился во все времена. В итоге выбор Российской Империи пал на Антанту: с кайзеровской Германией у России было существенно больше камней преткновения, а главное — золотой поток французских займов размыл память о прошлых обидах.

Люди чувствовали приближение чего-то страшного: в искусстве и литературе царил декаданс, и в преддверии грядущего Апокалипсиса многие старались забыться, оглушая себя вином, кокаином и безлюбой любовью.

Стрелка на манометре перегретого котла дрожала у красной черты…

1915 год

Земля вздрогнула. По стенке окопа шуршащей змейкой скатилась струйка песка. Над головами заунывно простонал шрапнельный стакан и чавкнул, врезавшись в землю где-то рядом. Ещё один толчок, словно отголосок далёкого землетрясения. И ещё один, и ещё…

Германская артиллерия третий час месила русские окопы. Тяжёлые «чемоданы» с гулом раздвигали воздух и врезались в землю, оставляя на ней глубокие язвы воронок. Люди сидели, забившись в узкие щели, уповая на теорию вероятности, согласно которой тяжкая стальная туша может ударить куда угодно, но только не в то место, где сжалось в смертной тоске хрупкое человеческое тело, а проще говоря — надеясь на древнее: «Господи, спаси мя и сохрани…».

Зауряд-прапорщик Игнат Лыков вместе со всеми пересиживал огненный ураган. На лопающиеся в небе шрапнели никто уже не обращал внимания — козырьки прикрывали от шрапнельных пуль. Но когда нарастал паровозный рёв очередного «чемодана», лица разом бледнели: солдаты прекрасно знали, что прямое попадание такой дуры в окоп перемешает с землёй целое звено траншеи со всем его содержимым. Однако теория вероятности (или милость господня) работала: попадания были редки, и оглушённых близким разрывом людей обжигала нелепо-радостная мысль: «До следующего снаряда я теперь точно доживу…».