Владимир Контровский - Томагавки кардинала

До девятьсот тринадцатого года, когда деятельность «денежного треста» стала темой разбирательства сенатской комиссии, его существование считалось фантазией журналистов. Мнения о положении Антуана Леграна в этой организации остались самые противоречивые, поскольку человек, который при жизни распоряжался самым крупным в мире капиталом, финансировал крупнейшие монополии, назначал президентов и объявлял войны, оставил после своей смерти наследство всего лишь в несколько миллионов талеров.

Вполне возможно, что он только управлял деньгами, инвестированными Шильдами и другими европейскими банкирами в ОША. Как бы то ни было, с 1891 года «денежный трест» во главе с мсье Леграном приобрел практически неограниченную власть над экономикой и политической жизнью Объединённых Штатов.

…Американцы девятнадцатого века не были ни дураками, ни инертным стадом. Они подозревали, что их облапошивают, и руки крепких парней, не боящихся ни бога, ни чёрта, тянулись к рукояткам шестизарядных «кольеров» и к прикладам скорострельных «дюпонов». Однако энергия людей, верящих прежде всего в себя, умело направлялась в нужное русло. «Перед тобой огромная страна, таящая массу возможностей, — разбогатей, если ты не слабак и не трус!» — этот лозунг находил отклик в сердцах многих, и когда в девяносто шестом году пронёсся слух об открытии золотых россыпей на Аляске, на север устремились сотни тысяч людей, знавших о калифорнийской «золотой лихорадке» полувековой давности.

1898 год

Стены хижины сотрясались под ударами ветра. Казалось, что если бы не сугробы, до крыши завалившие бревенчатое строение, оно давно бы рассыпалась под неистовым напором холодного воздуха, бившего в стены. У порога и на дверных косяках наросли толстые бугры наледи, и стоит приоткрыть дверь, как внутрь врывается тугой клуб белого морозного пара, тут же оседающего на льдистых шрамах новым слоем инея. Плохо, когда такая непогода застигнет тебя в пути, особенно если у тебя слабые собаки и мало еды, — белое безмолвие равнодушно к своим жертвам. И хорошо, если в это время ты сидишь у огня, в тепле, в кружке дымится горячий чай, а твои собаки накормлены и свернулись под снегом в клубок, грея друг друга мохнатыми телами.

Люди в хижине сидели у огня, и пламя красило их бородатые лица в цвет меди. Они молчали, слушая вой пурги, и говорили — неспешно, с расстановкой, ценя каждое слово как последний патрон или последний кусок пеммикана[42] на долгом перегоне по льду Юкона от верховьев до Сен-Мишеля. Хотя зимой в такой путь отваживаются пускаться лишь безумцы, спешащие застолбить новые участки до начала навигации.

— Это ещё что, — негромко проговорил один из людей, сидевших у огня. — А вот когда мороз такой, что плевок замерзает на лету, тогда да.

— Зато если повезёт, и ты вернёшься в Сан-Франциско с мешочком, набитым золотым песком, ты победитель, и весь мир у твоих ног, — отозвался другой. — Ради этого можно и в такую погоду зимой попробовать пройти перевал Чилкут.

— Пробовали, — вставил третий. — И где они, эти смельчаки? Сгинули в тундре, и кости их будут лежать там до самого Судного Дня. У этой земли непросто вырвать золото…

— Добыча достаётся сильным волкам! — прервал их широкоплечий человек в меховой дохе. — Для настоящего мужчины почётнее вырвать золото из стылой земли и из чужих рук, чем делать деньги биржевыми махинациями, грея задницу в тёплом офисе. Белый человек — хозяин всей этой земли и всего мира. Мы диктуем свой закон всем, и женщины покорённых племён идут за нами, как собачонки, преданно глядя нам в глаза и ловя каждое наше слово. И богатство достаётся нам по праву — пусть неудачник плачет. В природе разумно устроено — выживает сильнейший, и по этим же законам живут люди: те, которые хотят выжить. А все остальные, лепечущие о жалости и снисхождении… — он пренебрежительно поморщился. — Их не стоит жалеть — они пыль под ногами победителей!

Юноша лет двадцати не вступал в разговор — он слушал. Он запоминал, и в глазах его горел странный огонь. Матёрые золотоискатели не обращали на него внимания — кто будет обращать внимание на чечако,[43] ещё не намывшего и унции золотого песка?

А в голове у этого молодого парня теснились обрывки мыслей, складывающиеся в причудливые цепочки.

«Сын волка… Закон жизни… — думал он. — Сила сильных… Неукротимый белый человек… Дочь северного сияния… За тех, кто в пути — время не ждёт».

Его звали Жак Париж, и его ещё никто не знал — мировая слава этого человека была ещё впереди.

После меморандума «АБА» стратегия развития Объединённых Штатов в области финансов и промышленности почти не изменилась. Продолжалась монополизация, рос внутренний государственный долг и зависимость фермеров от кредиторов, «денежный трест» стремился к легализации в качестве частного центробанка. Но во внешней политике началось нечто на первый взгляд необъяснимое.

ОША почти пятьдесят лет не вели войн с внешними врагами, и франглы привыкли считать себя людьми независимыми и мирными (войны с индейцами не в счёт). Купив Аляску — потеряв Форт-Росс, Россия не стала цепляться за Новоархангельск, — и превратив Канаду в полузависимое государство, Объединённые Штаты заняли всю Северную Америку. Они очистили своё жизненное пространство от влияния европейских метрополий, и теперь дела далекой Европы их мало интересовали.

И тут вдруг политики, журналисты и писатели словно по чьей-то команде принялись рассуждать о «молодых и сильных нациях», которые постепенно «вытесняют с жизненного пространства дряхлые и отжившие народы, потерявшие право на существование». На свет вытащили, стряхнув пыль, доктрину президента Монроза от 1823 года, которая гласила, что странам Европы не рекомендуется вмешиваться в дела их бывших колоний в Западном полушарии. Слишком мягкую и миролюбивую формулировку подкорректировали — теперь европейцам запрещалось вообще вмешиваться в жизнь всего Западного полушария.

Легран и его французские и английские партнёры стали хозяевами американской экономики, но столкнулись с кучей проблем, накопившихся за тридцать лет перманентного кризиса. Талер был обесценен, покупательская способность населения снизилась почти на восемьсот процентов по сравнению с тысяча восемьсот шестьдесят шестым годом. Развивать реальный сектор уже не имело смысла, так как сложно было продать что-либо дороже пачки сигарет. «Денежный трест» начал наводить порядок в своём доме и решил самые насущные проблемы американской экономики в имперском духе: развязал колониальную войну.

С февраля по август тысяча восемьсот девяносто восьмого года американская пресса жила одной сенсацией: броненосный крейсер «Сен-Луи», гордость военно-морского флота ОША, при невыясненных обстоятельствах затонул у берегов Кубы. Крейсер шел в Гавану с дружественным визитом: его капитан должен был передать поздравления президента ОША правительству острова, только что получившего статус автономной провинции Испании.

Вместе с кораблём на дно ушли двести американских моряков. Газеты каждую неделю выдвигали и опровергали версии причин трагедии. «Ищите, кому это выгодно! — кричали газетные заголовки. — Испания не может смириться с потерей богатейшей колонии! Испания шлет угрозы правительству Объединённых Штатов Америки, которое порицает её варварские методы борьбы с кубинскими революционерами! В эпицентре ярости испанцев взрывается и тонет лучший военный корабль ОША — пусть кто-нибудь попробует сказать, что Испания здесь ни при чём!». После подъема корабля комиссия, составленная из одних только американских экспертов, установила, что «Сен-Луи» «уничтожен подводной миной». А затем — затем останки крейсера были затоплены на большой глубине: концы в воду.

Испанский посланник Денуи де Лом заявил, что «ОША организовали провокацию с целью захвата Кубы», но протестовать было уже поздно. Одиннадцатого апреля президент Роже Дюпон выступил в Конгрессе со словами: «Интервенция есть наш особый долг, ибо всё это происходит вблизи наших границ. Наше право вмешаться оправдывается тяжелым ущербом, нанесенным торговле и предприятиям нашего народа необузданным разрушением собственности и опустошением острова». Президент открыто обвинил Испанию в гибели «Сен-Луи» и высказался против признания независимости Кубы. Обращение заканчивалось просьбой дать согласие на применение сухопутных и военно-морских сил против агрессора, а заодно и против сторонников независимости, «ибо только так можно осуществить защиту мира на острове и сформировать там стабильное правительство».

Испанский король обратился за военной помощью к Франции и Великобритании, но в ответ получил совет «как можно скорее полюбовно разрешить свои противоречия с Объединёнными Штатами».