Учитель. Назад в СССР 7 - Дмитрий Буров

— Про кружок подумаю, — прервал я затянувшееся молчание. — А вот музей создать с нуля — это очень хорошая идея просто отличная. Тут тебе и разведчики, и поисковики, и история с географией.

— А давайте завхоза тоже в кружок, — внезапно предложил Ленька Голубев.

— Так он же взрослый. Ну и это… без ноги же… — удивился Ванька и тут же покраснел. — Ой…

— Ты хотел сказать — калека?

— Ну… нет, — замотал головой пацан.

— Он фронтовик, — уточнил я.

— Да я знаю… я ничего такого, Егор Александрович… Что вы, Егор Александрович! — Мальков покраснел еще гуще и принялся объяснять. — Он фронтовик! Это же другое! И ногу на войне потерял! Не по пьянке же ногу отрезало! А на войне, на фронте! Только ему тяжко с нами-то будет. Он же взрослый, зачем ему кружок-то? Да и… Ну… Строгий Степан Григорьевич очень.

Ванька окончательно запутался в собственных мыслях.

— Строгий? — удивился я. — Но ведь справедливый?

— Это да… Только… — Мальков вздохнул, кинул взгляд на товарища: мол, выручай, и выпалил почти шепотом. — Мы его иногда побаиваемся. Он молчит-молчит, а мы шалим если на уроках… Ну или там бестолковостью занимаемся… Ну а он, Степан Григорьевич, значит… он все молчит и молчит, и нас не ругает… Будто мы и вовсе не балуемся…

— Ага, — подтвердил Голубев. — А потом ка-а-ак зыркнет! Аж душа в пятки уходит.

— Ага, есть такое, — отдуваясь, подтвердил Ванька.

— Готово! — радостно завопил Голубев, да так что мы все чуть н подпрыгнули. Мальчишка махнул рукой в сторону свежевыкрашенной парты. — Уж лучше б орал, — с тяжким вздохом закончил Леонид, снова перескочив с темы на тему.

— Кто орал? — не сообразил я, пытаясь угнаться за потоком детских мыслей.

— Ну, Борода… Ой… Ну, завхоз, товарищ Борода. Лучше б тогда орал, чем смотрел. У меня от его взгляда аж пальцы на ногах холодеют, — поделился Ленька.

— Но ведь помогает?

— Что? — настала очередь мальчишек задавать уточняющие вопросы.

— Взгляд Степана Григорьевича.

— Угу… Аж писать хочется… — буркнули пацанята. — Ой… Ну… Пробирает до костей, ага. Лучше б вправду орал. Когда орут — оно как-то понятнее, — пожали плечами парни.

— И чего же вам понятно? — удивилась Таисия. — Мне вот совершенно не понятно ничего, когда на меня кричат, — девочка сдула со лба прилипшую прядь и продолжила красить плинтуса. — Только плакать хочется. — пожаловалась Громова.

— Егоо-о-ор Алекса-а-андро-ови-ич! — донеслось со двора в распахнутые окна.

Свой класс на летней практике я распределил по всем фронтам работы. Помогали и завхозу, и младшим классам, и во дворе красили спортивную площадку. Я же, как тот Фигаро, старался успевать везде: и проконтролировать, и поработать, и бумажки очередные написать. И проигнорировать письма родителей, внезапно вспомнивших о блудном сыне. Письма пришли на адрес школы, вручил мне их директор. Я даже читать не стал, выкинул в мусорное ведро.

— Везет тебе, Таська. Ты же девочка, на тебя небось редко орут, — глубокомысленно заметил Ленька, проигнорировав вопль со двора. — На меня вот каждый день с утра до вечера. Ленька, убери за собой! Ленька, сбегай в магазин. Ленька, уроки сделал? Ах ты, паразит! Опять со школы жалуются! Ленька, снимай портки, пороть буду!

Мальчишка устроил целый театр, изображая взрослых в лицах. Мы не выдержали и расхохотались. Я даже забыл, зачем зашел в наш класс.

— Вот-вот, — Ванька. — Когда орут, стоишь и думаешь: и когда же уже все закончится? Вот зачем орать, спрашивается? Вот скажите, Егор Александрович, почему взрослые меж собой по-человечьи общаются? А? А на детей всегда орут.

— По-человечески, — машинально поправила Таисия. — Потому что мы не понимаем по-другому, — пожала плечами девочка.

— Это кто же тебе такое сказал? — удивился я.

— Ну… Так все говорят, — смутилась Громова. — Нам же два раза повторять всегда нужно… А мы все «сейчас да сейчас». Кому такое понравится?

— Вот насчет повторять, пожалуй, даже могу согласиться, — усмехнулся я.

Троица с удивлением на меня посмотрела.

— Это почему еще? — возмущенно фыркнул Голубев, приступая к покраске следующей парты.

— Приказы нарушать вы горазды, — подколол я ребят.

— Ну, Егор Александрович! Ну, сколько можно уже! Забыли жеж уже! — наперебой загомонила троица. — И вы сами потом признали: мы все сделали пра-виль-но! — хором закончила пионеры и торжествующе на меня уставилась.

— Сдаюсь! — я поднял ладони, демонстрируя поражение.

Хотел было ответить детворе, мол, взрослые орут, потому устают, у них много забот, потому и срываются. Но ведь неправда это. Придумали себе сказочку-отмазочку и утешаются ею не одну эпоху.

Орут на детей не потому, что устали, и не потому, что мальчики и девочки не слушаются. Просто орут, потому что могут себе позволить орать безнаказанно. И бьют по той же причине. Слабый не может дать сдачи. К тому же слабый, зависимый от взрослого ребенок, чье поведение ограничено вбитыми с рождения табу: маму, папу, бабушку, дедушку и прочих взрослых нужно уважать, говорить вежливо, слушаться.

Ремнем по попе? Заслужил, терпи. Смеешь огрызаться? Ах ты, дрянь малолетняя, мать ночей не спала тебя растила, кормила. На отца руку? Тварь неблагодарная. А если этот так называемый отец мамку бьет смертным боем? И детей своих? Но осудят пацана если руку на пьяного урода поднимет. Бьет, значит, любит, самая жестокая установка, впитанная едва ли не с кровью матери. Но ведь работает.

И речь не про вседозволенность детство, не про целование в попу и заматывание в вату, чтобы сберечь от жизни. Как вырастить ребенка, ни разу не сорвавшись — не знаю. Но вот уважение — с ним не рождаются. Оно не переходи по наследству от отца к сыну, от дочери к матери. Его зарабатывают поступками, делами, примерами. Если отец пьет и бьет, о каком уважении идет речь? Тут впору такому бате по шее накостылять, чтобы не растил по образу и подобию своему.

Я слушал ребят, продолжая размышлять над проектом, который после летних событий не опускал меня, и уже практически сформировался в четкую структуру.

Можно ли изменить будущее, не обагряя рук кровью? Без революций, без переворотов и перестроек? Теперь мне казалось, я нашел способ не