Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский
— Значит, кто-то не случайно залез.
— Неслучайно — Кивнув согласился Тигре и уперся в меня взглядом — И я думаю, что это ты.
Я выдержал его взгляд.
— Нет.
— Не слишком ли быстро отвечаешь? — усмехнулся Тигре
— Потому, что ответ простой и не требует раздумий. — твердо говорю в ответ.
Тигре скривил рот.
— Ты знал, что на борту есть белый товар. Ты отказался. Потом, видно, решил подумать лучше. Или решил, что сам с ним что-то сделаешь в Одессе.
— Нет.
— Я тебе не верю.
— Это твое право. — пожимаю плечами.
Он замолчал. Потом сказал уже тише:
— Верни пакет. И все закончится.
Вот здесь уже было интересно. Значит, он еще не до конца решил, что меня надо резать. Пока еще оставлял щель: отдай — и, может быть, останешься жив. Только проблема в том, что я не брал и отдавать мне было нечего.
— Мне нечего возвращать, — так и сказал я.
Он смотрел долго.
— Я тебе в последний раз говорю по-хорошему.
— И я тебе в последний раз говорю спокойно — я ничего не брал.
— Ты не понимаешь, Санчо, — тихо сказал Тигре. — Это не просто деньги. Это чужие деньги, очень серьезных людей. Там люди с той стороны ждут свое. И если товар не найдется, кто-то должен будет заплатить. А я очень не люблю платить за чужую жадность.
— Тогда ищи там, где жадность действительно есть.
Он сразу понял намек.
— На Чино думаешь?
— Я ничего не думаю вслух, — ответил ему. — В отличие от некоторых…
Лицо у него чуть дернулось. Значит, мысль такая у него в голове мелькала. Но пока не укладывалась. Чино был свой. Крыса, но своя. А я чужой. Чужого обвинять всегда легче.
— Ты опасно играешь, — сказал Тигре.
— Я просто не даю тебе вешать на меня чужое дерьмо.
Он подошел еще ближе. Я даже почувствовал резкий запах его пота.
— Слушай меня внимательно, Санчо. До Одессы осталось немного. Если к тому моменту пакет не найдется, я разберусь с тобой. Без свидетелей. Без шума. И никто на этом корыте не удивится, если ты ночью поскользнешься и уйдешь с разбитой головой за борт. Понял?
— Понял.
— Хорошо понял?
— Очень хорошо.
— Тогда думай и решай быстрее.
Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Я остался стоять у переборки и смотреть в темнеющее море. Вот теперь все стало окончательно просто. Мне не нужно было больше гадать, как они ко мне относятся. Не нужно было строить иллюзий. Не нужно было ждать, пока ситуация сама как-то рассосется. Ничего не рассосется. Нужно уйти с этого корыта раньше, чем Тигре решит, что время разговоров кончилось.
* * *
К утру следующего дня воздух изменился. Это сложно объяснить человеку, который никогда не подходил к родному берегу после долгого пути. Сначала ничего особенного вроде не происходит. То же самое море, та же качка, тот же гул машины, и та же палуба под ногами. Но потом, в воздухе внезапно появляется что-то свое. Даже не запах, а лишь намек на запах. Неясный, слабый, но хорошо узнаваемый. Будто издалека до тебя дотягивается чужая еще пока земля, на которую ты скоро ступишь ногами.
Я это почувствовал еще до рассвета. Вышел на палубу пораньше, будто просто подышать, а сам долго стоял у борта и смотрел вперед, в серую, едва просветлевшую мглу. Волна здесь уже была другая. Ветер тоже изменился.
Почти пришли. К завтраку это знали уже все. На судне всегда чувствуется, когда земля близко. Даже если никто ничего не говорит. Начинают чаще вылезать на палубу, без дела смотреть вперед, лишний раз поправлять одежду, нервно хохмить. Машинные — и те высовывались наверх чаще обычного.
Чино сегодня вообще крутился как заводная юла. Мельтешил то тут, то там, подходил к людям, шептался, кидал взгляды. Тигре, наоборот, стал еще тише и суше. После вчерашнего разговора он на меня почти не смотрел, но я прекрасно понимал, что это хуже открытой вражды. Когда такие, как он, перестают сверлить тебя глазами, значит решение у них внутри уже созрело.
Ближе к полудню на горизонте появилась береговая полоса. Сначала просто далекая темная черта на горизонте. Потом над ней начали проступать какие-то пятна, башни кранов, тонкие мачты, неясная городская дымка. А еще позже стали различимы суда. Много. Танкер, несколько сухогрузов, что-то пассажирское, пара мелких судов. Все это стояло на серой воде вразброс, но при этом было ясно: мы подходим к большому порту.
К Одессе. Меня от одного этого слова изнутри аж дернуло. Одесса. Родная земля. Свой язык. Свои люди, вывески, очереди, визгливые тетки на рынке, бабки торгующие стаканчиками семечек, пьяненькие мужики с бутылками портвешка, шумные грузчики, пивные с местным колоритом. Все свое, такое родное, почти уже забытое, но все же сидящее глубоко в памяти.
На мостик поднялся капитан. Потом пришел старпом. Началась обычная предпортовая суета. Сигналы, переговоры, беготня, подкрашенная внешней деловитостью. Но довольно быстро стало понятно — сразу к причалу нас не поведут. Очередь. Оформление бумаг. Вечно занятый диспетчер. Порт забит, все как везде. Мне это только на руку.
К вечеру мы встали на внешний рейд. Я ждал этого, и все равно смотрел на берег жадно, как мальчишка на сладости на витрине магазина. Вокруг тянулись огни. Берег был уже не полосой, а длинной цепью желтоватых точек, редкими яркими пятнами, красными огнями на кранах. Над водой стоял глухой портовый гул, доносившийся даже сюда: низкие гудки, лязг, редкий металлический звон, будто где-то за черной водой работал огромный, не до конца видимый механизм.
Судно тяжело легло на якорь. Сначала короткая команда с мостика, потом вибрация по корпусу, потом глухое железное дрожание цепи, от которого вся носовая часть будто бы на секунду напряглась. Я стоял у рейлинга и смотрел вперед, пока «Мар Карибе», наконец не замерла, чуть подаваясь на волне и разворачиваясь носом к ветру и течению.
Берег теперь был виден очень хорошо. Не рукой подать, конечно. Несколько километров. Четыре, может пять. Я остался на палубе дольше, чем надо. Делал вид, что смотрю на огни, а сам оценивал все по-настоящему. Где берег ниже. Где больше темных пятен без застройки. Как идет ветер. Как ложится волна. Где стоят другие суда. Нет ли рядом катеров. Где можно будет уйти с курса фонарей, если на борту после моего исчезновения начнется шум. Я запоминал, укладывая схему у себя в голове. Предстоял
