Испанский гамбит - Роман Смирнов
— Понятно, — перебил Сергей. — Успокойте их. Переводчиков — надёжных, приветливых. Условия — хорошие. Никаких допросов, никаких анкет. Пусть почувствуют, что они — гости, а не подозреваемые.
— Слушаюсь.
— И проследите лично, Лаврентий. Эти люди нам нужны. Они знают то, чего мы не знаем. Механик, который два года чинил танки под бомбами — ценнее любого инженера с дипломом.
— Понял, товарищ Сталин.
— Когда будут готовы списки распределения — мне на стол. Я хочу видеть, кто куда едет.
— Будет сделано.
Сергей положил трубку. Сидел, смотрел в окно.
Испанцы боятся. Слышали про аресты, про лагеря. Конечно, слышали — весь мир слышал. Тридцать седьмой год, «большой террор», сотни тысяч расстрелянных.
Наследство тех месяцев никуда не делось. Страх, недоверие, подозрительность. Люди боялись друг друга, боялись говорить, боялись думать. Система, построенная на страхе — эффективная в одном, разрушительная в другом.
Как это изменить? Можно остановить аресты — он уже остановил. Можно освободить невиновных — освобождал, понемногу. Можно сменить руководство НКВД — сменил.
Но страх не уходил. Въелся в кости, в кровь. Люди, которые годами жили в ужасе, не могли поверить, что кошмар кончился. Ждали подвоха, ждали удара.
И испанцы это чувствовали. Приехали в страну-освободительницу, в страну социализма — и увидели страх. В глазах переводчиков, в молчании случайных прохожих, в осторожности каждого слова.
Что они расскажут, когда вернутся? Если вернутся?
Сергей потёр переносицу. Усталость накапливалась — не физическая, а какая-то другая. Усталость от невозможного. От попытки изменить то, что менялось слишком медленно.
Три года до войны. Тысяча с чем-то дней. Нужно построить танки, самолёты, радиостанции. Нужно обучить командиров, переписать уставы, изменить тактику. Нужно накормить армию, одеть, вооружить.
И нужно — изменить страну. Убрать страх, вернуть доверие, заставить людей думать и говорить.
Последнее — сложнее всего. Может, невозможно. Может, не хватит времени.
Но пытаться — нужно.
24 февраля 1938 года. НИИ ВВС, Щёлково
Ангар был огромным — бетонный пол, железные фермы под потолком, ворота в три человеческих роста. Пахло маслом, бензином, металлом. Запах авиации — знакомый, узнаваемый.
Посередине ангара, на деревянных козлах, лежал фюзеляж самолёта. Серый, с облупившейся краской, с чёрным крестом на борту. Рядом — крылья, отдельно. Хвостовое оперение — тоже отдельно, с заметной вмятиной на руле поворота.
Bf-109B. Враг.
Сергей стоял в стороне, наблюдал. Вокруг самолёта суетились техники в промасленных комбинезонах — осматривали, измеряли, фотографировали. Филин командовал — негромко, чётко.
Рядом с Сергеем — четверо. Поликарпов, Яковлев, Лавочкин, Ильюшин. Конструкторы, которых он вызвал посмотреть на трофей.
Поликарпов выглядел старше, чем полгода назад. Осунулся, под глазами — тени. Работа съедала его — И-180 требовал всех сил. Но глаза — живые, цепкие. Смотрел на «мессершмитт» так, как смотрят на красивую женщину — с восхищением и завистью одновременно.
Яковлев — молодой, подтянутый, в хорошо сшитом костюме. Уверенный в себе, как всегда. Но сейчас — притих. Рассматривал немецкую машину внимательно, делал пометки в блокноте.
Лавочкин — тихий, незаметный. Стоял чуть в стороне, руки в карманах. Но Сергей видел — он не пропускал ни одной детали. Взгляд — острый, профессиональный.
Ильюшин — самый старший, самый основательный. Его штурмовик был далёк от истребителей, но он пришёл — посмотреть, понять, сравнить.
— Ну что, товарищи конструкторы, — сказал Сергей. — Вот он. Тот самый «мессершмитт», который бьёт наши И-16 в Испании. Смотрите, трогайте, изучайте. Потом — поговорим.
Они разошлись по ангару. Поликарпов сразу направился к двигателю — кожух был снят, мотор обнажён. Присел, заглянул внутрь, что-то пощупал.
Яковлев подошёл к кабине. Залез внутрь — благо фюзеляж стоял низко, на козлах. Сидел, крутил головой, трогал приборы.
Лавочкин изучал крыло — водил пальцами по обшивке, постукивал, слушал.
Ильюшин просто ходил вокруг, смотрел. Общая картина — это было его.
Сергей ждал. Не торопил. Пусть смотрят, пусть думают. Выводы — потом.
Через полчаса собрались снова — у стола в углу ангара. Филин разложил чертежи, фотографии, таблицы с характеристиками.
— Докладывайте, — сказал Сергей. — По очереди. Что увидели, что поняли.
Поликарпов начал первым.
— Двигатель, товарищ Сталин. «Юмо 210» — хорошая машина, но не выдающаяся. Наш М-25 — не хуже, даже чуть мощнее. Дело не в моторе.
— А в чём?
— В компоновке. Смотрите — у нас двигатель воздушного охлаждения, звездообразный. Большой, широкий, создаёт сопротивление. У немцев — жидкостного охлаждения, рядный. Узкий, обтекаемый. Весь самолёт — как игла.
— Можем сделать так же?
— Можем. М-103, М-105 — это рядные моторы, жидкостное охлаждение. Климов работает. Но — сырые пока. Год-полтора до серии.
Сергей кивнул. Записал в блокнот: «Климов — ускорить».
— Дальше.
Яковлев выступил вперёд.
— Кабина, товарищ Сталин. Обзор — отличный. Фонарь — большой, прозрачный. Наш лётчик сидит как в колодце — козырёк мешает, гаргрот закрывает заднюю полусферу. Немец — видит всё вокруг.
— Почему у нас не так?
— Традиция, — Яковлев пожал плечами. — Открытая кабина считалась лучше — обзор, ощущение полёта. Закрытую не любили. А немцы — наплевали на традиции, сделали как правильно.
— Ваш проект — какой?
— Закрытая кабина, товарищ Сталин. Каплевидный фонарь. Как у «мессершмитта», даже лучше.
— Хорошо. Дальше.
Лавочкин говорил тихо, но чётко.
— Конструкция, товарищ Сталин. Немцы — экономные. Каждая деталь — продумана, ничего лишнего. Минимум клёпки, чистая поверхность. У нас — заклёпок больше, стыки грубее. На каждом — потеря скорости.
— Это производство?
— И производство, и проектирование. Мы — привыкли к запасу прочности. Делаем тяжелее, чем нужно. На всякий случай. Немцы — считают точнее, экономят каждый грамм.
— Можем научиться?
— Можем. Но нужны расчёты, продувки, испытания. Это — время.
Ильюшин заговорил последним.
— Вооружение, товарищ Сталин. Два пулемёта — маловато. Но они работают над этим. Следующие версии будут с пушкой — двадцатимиллиметровой, через втулку винта.
— Откуда знаете?
— Разведка, товарищ Сталин. Немцы не особо скрывают — хвастаются.
— А наши?
— ШВАК — хорошая пушка. Ставим на И-16, будем ставить на новые машины. Здесь мы не отстаём.
Сергей помолчал, переваривая информацию. Потом сказал:
— Итого. Немецкий истребитель — лучше нашего. Не намного, но лучше. Быстрее, чище, продуманнее. И они — не стоят на месте. Пока мы догоняем «Б» — они делают «С», «Д», «Е». Каждый год —
