К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров
— Алексей, — снова заговорила помощница, и теперь в её голосе появилась настойчивость. — Я фиксирую ухудшение показателей. Вам необходимо прекратить работу немедленно.
— Я сказал, потом, — ответил я жёстче.
Вытер экран салфеткой, смахнул кровь с клавиш, выпрямился, подвигал мышью и открыл вкладку с ИИ. Это не был абстрактный «искусственный интеллект». Это была моя схема проверки, просто завернутая в удобную оболочку и наученная быстро сравнивать данные. Я кормил её не знаниями, не набором фактов, а своими таблицами и правилами: если срок невозможен — поднимай маршрут; если есть подпись — ищи, кто крайний.
— Сравни маршрут, сроки и температурный режим, — потребовал я. — Без допущений.
— Анализ завершён. Вероятность нарушения температурного режима — высокая. Риск деградации препарата — критический.
— То есть на бумаге всё «в наличии», а по факту — рулетка, — сказал я вслух и сам себе поставил точку.
— Так и есть, Алексей, — ответила машина, хотя я и не спрашивал.
Я кивнул. «Она» считала так же, как считал я. И всё-таки набрал номер.
— Аркаша, это я. Можешь с пацанами заскочить на склад, проверить одну партию?
— Конечно, Алексей Михайлович, — ответил он без паузы. — Вы там что-то снова нарыли?
Я посмотрел на экран с отчётом.
— Нарыли. Только без бумаги вас туда не пустят.
Вот в этом и была ловушка. Исправить всё можно было быстро — одним звонком, одной командой ответственного лица. Партию снимут с автоматической приёмки, поднимут резерв, перекинут другую. Ничего героического. Но для этого кто-то должен был первым признать, что отчёт — ложь.
А система не оставляла права на такую роскошь. В ней ошибку не исправляли, а прятали. Потому что тот, кто признавался первым, становился крайним.
И потом, решительно никому не хотелось портить свои новогодние праздники отписками, рекламациями, штрафами.
— Я все пришлю, — заверил я и сбросил вызов.
И начал заполнять поля, фиксируя маршрут, время, перегрузки, нормативы. Время ещё было, но я знал, что к утру его не станет, потому что утром этот отчёт либо уйдёт дальше, либо застрянет здесь, и от этого зависело куда больше, чем моё самочувствие.
Телефон завибрировал на столе. Я посмотрел на экран и взял трубку.
— Алексей Михайлович! — голос был нарочито бодрым, праздничным. — С Новым годом вас! Ну что, как отдыхается?
На фоне кто-то уже орал: «С Новым годом!», звякали бокалы, смеялись, хлопала дверь — там праздник шёл полным ходом.
— Я не на отдыхе, — ответил я.
На том конце повисла короткая пауза, за которую успевают быстро пересчитать все варианты.
— Как это не на отдыхе? — удивление прозвучало слишком аккуратно. — Вы же собирались… ну, как все. Мы думали, вы уже…
— Я обнаружил ошибку, — сказал я спокойно.
Пауза стала длиннее.
Он знал. Знал с самого начала — просто надеялся, что я уже выключен из игры.
— Алексей Михайлович, — в голосе появилась мягкая, почти отеческая интонация, — ну зачем сейчас-то… Новый год всё-таки. После праздников бы спокойно посмотрели, без суеты…
Я посмотрел на часы. Без пяти двенадцать.
— Всё, милый человек. Слушай президента.
Я не дал ему договорить и сбросил вызов. Подпись они хотят… вот только подпись — это не формальность. Это согласие с тем, что будет дальше. Система ведь убивает не резкими жестами, а как раз такими вот молчаливыми согласиями…
Когда я закрыл первую часть заключения, капля на салфетке уже высохла, а строка в отчёте по-прежнему ждала подписи, которой сегодня не получит.
Курсор послушно перескакивал между строками, пока в какой-то момент указательный палец не перестал слушаться, и я лишь с третьего раза попал по Enter.
Я понял, что это конец, именно тогда. Но все-таки нашел силы отправить сообщение Аркаше. Прочитано было сразу. Ответ пришёл короткий: «Принял. Едем».
Со двора донёсся крик — там уже считали последние секунды до Нового года. Где-то хлопнула пробка, за стеной засмеялись. Я понял, что Новый год встречаю на работе. Как и в прошлые двадцать лет.
Экран часов мигнул и показал нули.
В Новый год, как водится, загадывают желания. У меня было только одно — чтобы моя страна когда-нибудь избавилась от этой проклятой смеси бюрократии и взяточничества, которая убивает тише пули, но надёжнее.
Экран снова мигнул и погас.
Я откинулся на спинку стула, медленно выдохнул и вдруг понял, что вдохнуть уже не получится. Зрение отказало не сразу — сначала пропал край экрана, потом цифры, а потом всё остальное.
Последним, что я услышал, был бой курантов.
* * *
Сознание возвращалось тяжело, рывками, будто его вытаскивали из мутной, вязкой глубины. Я ещё не открыл глаза, но голоса уже пробивались сквозь шум в голове — слишком отчётливо, чтобы быть сном.
— А если он услышит, шо мы тута шепчемся? — спросил кто-то вполголоса.
— Иннокентий Карпович, не услышит, — возразил другой. — Вдрызг он. Мы его хорошо напоили, ты на его погляди — как себя родимого звать и то не вспомнит.
— Перебрал-с, — лениво подтвердил третий. — Юнец ещё, Алёшка… не рассчитал-с.
— Истинно так… — торопливо поддержал кто-то. — Это вы ж и постарались, Ефим Александрович.
Раздался негромкий, но дружный гогот.
— Ты давай, Петр Ильич, описи-то, по ревизии, готовь на подпись! Пора, пора!
— Да он и днём почти был готов, — хмыкнул кто-то. — Ему бумаги показали, по комнатам провели, доктор кивнул — он и поплыл, как маслице…
— Юнец, ага. Думает, раз печати стоят, значит, правда, — лениво добавил другой. — Ему бы не ревизию вести, а ведомости токмо сидеть переписывать.
Я слушал не столько слова, сколько интонации. А они были спокойные и уверенные — эти люди явно уже всё для себя решили.
А на меня как ушат с ледяной водой перевернулся. Какого чёрта происходит? И о какой ревизии речь?
Одновременно я понял, что жив — это ощущалось ясно, почти отчётливо. Болело тело, шумело в голове, но это была именно жизнь, а не пустота. И говорили, судя по всему, обо мне. По крайней мере, я так решил в первые секунды.
Я попытался открыть глаза.
Получилось не сразу. Взгляд цеплялся за тусклый свет, неизвестно откуда шедший, картинка плыла, словно после тяжёлой, грязной попойки, когда организм ещё не сдался окончательно, но уже не принадлежит тебе.
Пространство вокруг качалось, словно я находился не в комнате, а на медленно идущей барже. Свет расползался, в висках тянуло, а во рту стоял сухой, металлический привкус
