Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

ещё по Торжку, где он сопровождал очередного вора, теперь уже Псковского. Атаман храбрился, пытался глядеть на меня свысока, однако получалось это у него не очень. Всё же положение не то.

— Сильно ты заворовал, атаман, — прямо высказался я, — и потому дорога тебе одна — на кол.

— Иные из тех, кто к Астрахани ходили за мной, — усмехнулся Заруцкий, — воровали не хуже моего, отчего ж они не на кольях-то?

Вопрос, быть может, и хороший, отчего те, кто рвал Русское царство, как красную тряпку, кто думал лишь о том, как бы продать его подороже, сели не на кол, но в кресла Земского собора. Вот только даже со всем своим войском, не мог я пойти против них, потому как нет у меня надо всеми этими князьями да боярами, почуявшими силу именно в смутное время, никакой власти. Грозный был царь природный, из настоящих Рюриковичей, и он мог опричниной гнуть бояр с князьями в бараний рог, у меня ничего подобного и близко не получится. Даже если б хотел, не смог бы. Первыми же воеводы, вроде Литвинова, Хованского и даже Пожарского отвернулись бы от меня.

— Потому, — за меня ответил с прежней усмешкой Заруцкий, — что они князья да бояре, и все власть твоя, воевода, от них. Ну а казаку привычно смерть на колу принимать, за общий грех кару нести одному.

Тут он едва ли не святотатствовал, почти ровняя себя с Христом. Хорошо рядом не было отца Авраамия, уж он бы не промолчал. Я же лишь жестом велел вывести Заруцкого, а сам обратился к Марине Мнишек. Сын её сейчас спал отдельно, его забрали у неё ещё в Астрахани, и сейчас я решал даже не судьбу «прекрасной полячки», но именно её малолетнего сынишки.

— Глядишь на меня как все, — едва не выплюнула мне в лицо Марина. — Тоже хочешь тела моего, московит?

Она даже руку к вороту платья дёрнула, как будто и в самом деле расстегнуть хотела.

— Не хочу, — равнодушно глядя ей в глаза ответил я.

— Врёшь, московит, — прошипела почище гадюки Марина, — все вы врёте. Один только Дмитрий был настоящий царь, сын вашего тирана. Но он был хорошо воспитан, долго жил у Вишневецких, свободно говорил на латыни, читал стихи. Мы с ним их даже вместе сочиняли. А потом были другие, с липкими пальцами и липкими взглядами. Думаешь, нравился мне тушинский царёк или этот неотёсанный казак или Сапега — у него самый липкий взгляд был, глядел на меня как на патоку. И тоже стихи читал и на латыни говорил со мной, очаровать хотел.

— Не ведаю я кем был первый вор, которого дядюшка мой сверг с престола, — пожал плечами я с тем же равнодушием, — да и не важно это уже. Ты уже покойница Марина, тебе не о теле, но о душе думать надобно.

— А я не о душе думаю, московит, — неожиданно осела на стуле, словно из неё выпустили весь воздух Марина, — а только о сыне своём, Иване. Прежде хотела, чтоб он царём был, а теперь хочу лишь, чтобы жил он.

— Не увидишь ты его больше, Марина, — честно ответил я, — и не узнаешь, жив он или нет.

— Хочешь, бери меня прямо здесь, — снова потянулась к вороту платья Марина, но уже без прежнего пыла и презрения в глазах, — только дай посмотреть на сына в последний раз.

— Идём, — поднялся я, — посмотришь, только не буди.

Я сам проводил её к комнате, где мирно спал под присмотром мамки мальчонка со светлыми волосами. Не был похож он ни на первого вора ни на второго ни даже на Заруцкого, так что от кого его прижила Марина, бог весть, расспрашивать её я уж точно не стану. Я украдкой смотрел на неё, действительно, прекрасную полячку, сохранившую красоту, несмотря на все свои злоключения. Она с материнской любовью смотрела на сынишку и шептала что-то, я не прислушивался, а после решительно отвернулась и мы пошли обратно.

— А как с Ворёнком-то быть? — спросил у меня князь Литвинов-Мосальский, когда судьба Марины Мнишек была решена и она отправилась на вечное своё заточение. — Жить ему на свете божием нельзя, опасен слишком.

— Так помер он, Василий Федорыч, — ответил я. — Зима ведь, а мальчонка мал совсем, вот подцепил горячку дорогой да и помер от неё. Поручи дьякам отыскать подходящего да и похоронить как Ивашку-ворёнка.

— Больно добр ты, Михаил Васильич, — покачал головой Мосальский, однако и ему явно не по душе было убивать малолетнего, пускай и очень опасного ребёнка.

Пускай князь и был плоть от плоти этого сурового века, однако убивать детей, даже столь опасных, и ему не так просто. Ну да и я не хочу брать такой грех на душу, осталось только решить, как быть с ним теперь.

* * *

Я поймал себя на том, что то и дело бросаю взгляд в сторону стоявших в окружении знатных женщин, боярских и княжеских жён и матерей, Александру с мамой. Однако надолго задержать на них внимание на мог, нужно следить за поручением, ведь по его окончании архимандрит Варлаам подаст мне шапку Мономаха. Правда, это не будет концом его поучения, придётся и в Мономаховой шапке со скипетром и державой в руках выслушивать его дальше.

Но вон архимандрит замолчал и сам поднял шапку Мономаха, передав её мне. Как ни тяжела она в присказке, а я её веса почти не почувствовал, ни в руках, ни на голове. В тот момент, когда сам возложил её себе на чело ни Пожарский ни Шеин меня под руки не поддерживал.

— Прийми от Бога вданное ти скипетро, правити хоругви великаго Царства Росийскаго, — произнёс архимандрит, принимая у митрополита Василия скипетр и передавая его мне, а после точно также подав мне державу.

Вот их вес я почувствовал, но снова помогли Шеин с Пожарским, поддерживавшие мне руки.

— И тогда, о благочестивый и боговенчанный царь! И сам услышишь сладкий голос небесного царя и Бога: благой мой раб добрый и верный Российский царь Михаил! — продолжил поучение архимандрит Варлаам. — И тогда боговенчанный царь! Соответственно своим царским подвигам и трудам, примешь от Бога мзду сторицею и начнешь царствовать со Христом