Дмитрий Дудко - Воины Солнца и Грома

— Ты прав, о владыка. Зачем мне твое царство, если сам я — сын царя росов? — сказал сармат, а про себя подумал: «Что твои драхмы перед тем сокровищем, которое я уведу у тебя из-под носа? Чтобы его оценить, нужно быть магом, а не царем».

В долине Панджшер, под сенью зеленой рощи, пировали охотники. Добыча в горах досталась знатная: десять козерогов, шесть архаров, пара винторогих козлов. А могучего снежного барса поразил мечом главный охотник — Куджула Кадфиз. Теперь он восседал, опершись спиной о дерево, и запивал шашлык кумысом из узорчатой мегарской чаши. Узкое, худощавое лицо с высоким лбом, чисто выбритое, как у грека, выглядело суровым, но не грубым. Стройную фигуру прирожденного наездника обтягивали серый шерстяной кафтан и штаны, заправленные в кожаные постолы. Джабгу не носил ни перстней, ни браслетов, лишь золотой пояс тонкой работы да золотую пектораль с греческой камеей — знак власти. Никаких украшений не было на деревянных, обшитых кожей ножнах длинного тяжелого меча. Зато кинжал и нож у пояса сияли золотом и бирюзой. На их ножнах чудища — грифоны, драконы, крылатые барсы — терзали друг друга, словно напоминая о степной жизни, воинственной и безжалостной, где все решали сила и отчаянная храбрость, а не придворные интриги. И, будто в насмешку над пристрастием горожан к утонченной роскоши, на пыльных постолах блестели изящные золотые застежки с изображением китайского вельможи на колеснице.

По правую руку от Куджулы сидел гость — чаганианский джабгу, круглым скуластым лицом и редкой седой бородкой скорее напоминавший хунна, чем тохара. Он довольно щурился, глядя, как с его дочерью Ларишкой, такой же круглолицей и раскосой, шепчется сын Куджулы Вима, высокий парень с могучей медвежьей фигурой.

Молодые дружинники, уминая жирные шашлыки, с усмешкой посматривали на бритоголового индийца, который, согласно заветам Будды, ограничивался лепешками и молоком. Его спутник, грек, наоборот, не пренебрегал дичью: это же не мясо священных коров, а сам он кшатрий, а не аскет-саньясин, чтобы слишком усердно соблюдать правило ахимсы — неубиения живых существ.

— Ну что, правда ли, будто мы, степняки, в городах изнеживаемся и сохраняем лишь привычку к обжорству и пьянству? — с улыбкой спросил джабгу кушан.

— О нет, свидетель Кришна, ты — великий охотник и славный воин! — восторженно произнес Гелиодор. — Но, говорят, настоящий скиф ради знатной добычи не побоится сразиться не только со зверями и людьми, но и с демонами… Слышал ли ты о Долине Дэвов?

— Горцы о ней говорят всякое, но никто там не бывал, хотя трусов среди них нет.

— Я тоже там не был, но древнее знание открыло мне то, чего невежественные горцы не могут знать. Слушайте же! — Спокойно-любезный голос Нагапутры стал вдруг твердым. — Тысячи лет назад народ мелуххов был могущественен и богат, ибо следовал наставлениям мудрых жрецов, учивших о тщете всего земного. На берегах Инда стояли великие города, чьи имена ныне забыты. Дикие и буйные арьи ступали на их улицы только в рабских оковах. Но постепенно добродетель стала угасать в великом народе. Знать погрязла в чувственных наслаждениях, а тупая чернь умела лишь роптать на высших, в особенности на жрецов, мудрость которых была неспособна постичь и потому считала их бездельниками и злыми колдунами. — Он бросил пристальный взгляд на Куджулу. — Наконец гнев богов постиг развращенный народ. Невиданное наводнение опустошило города и погубило урожай. Инд изменил русло, и многие каналы пересохли. Начался голод. Царь сурово взыскивал подати зерном, чтобы прокормить уцелевших горожан. Но крестьяне вместо покаяния и смирения преисполнились мятежным духом. «Пусть пропадут жрецы с их суемудрием, неспособным отвратить гнев богов! Хватит кормить жирных вельмож и их прожорливую челядь!» — кричали они. Царское войско легко рассеяло скопища бунтовщиков. И тогда эти презренные трусы и рабы плоти призвали на помощь варваров. Лавиной обрушились с гор разбойные племена брагуи, следом устремились арьи на своих колесницах. Город за городом обращался в руины. Не споры мудрецов — пьяные гимны кровожадным богам оглашали теперь разоренные храмы и разрушенные дворцы.

Наконец пала столица. Царь со жрецами и остатком войска скрылся в северных горах. Арьи преследовали их, как стая волков, пока не загнали в глубокую долину, стены которой были изрыты множеством пещер. Царь, укрывшись в пещере, наблюдал за боем внизу. Сверкали молниями бронзовые топоры, тучи стрел сеяли смерть. Слоны топтали колесницы, но и сами гибли от метких ударов копий. Когда пал последний слон и арьи прижали уцелевших мелуххов к стене под самой пещерой, царь упрекнул жрецов: «К чему ваша мудрость, если она не может спасти от варваров даже эту долину, последний остаток царства, что кормило вас?» — «Не сожалей о ничтожном земном царстве, — ответил верховный жрец. — Иди вместе с нами, стань бездомным саньясином, и ты обретешь великое царство духа». — «Как я могу бросить своих воинов? Моя дхарма, священный долг — защищать царство. Неужели ваши молитвы и обряды бессильны дать мне хоть эту победу? Призовите на помощь страшных богов, принесите любую жертву! Или все, что вы говорите о могуществе богов, — обман?»

Тогда жрецы воззвали к Великому Богу, Разрушителю Мира, и принесли ему в жертву трех пленных арьев. И свершилось великое чудо: воины мелуххов обратились в чудовищных могучих ракшасов, которые сокрушили и истребили войско арьев. Слушая хруст костей врагов, пожираемых демонами, царь ужаснулся и сказал: «Воистину, моя дхарма исполнена до конца, ибо некем мне больше править». Утративший привязанность к жизни, ушел он в глубь пещеры, воссел на трон и умер в одиночестве среди сундуков с сокровищами. Жрецы же перед уходом наложили на этот царский клад заклятие: овладеть кладом сможет лишь тот, кто будет достоин возродить великое царство — от Окса [19] до Гифаса.

Долину же эту с тех пор индийцы зовут Долиной Ракшасов, а горцы — Долиной Дэвов, ибо там живут лишь эти многоименные злые демоны… если, конечно, еще живут, — хитровато усмехнулся бхикшу. — Во всяком случае страх перед ними охраняет долину, а значит — и клад великого царя. Не тебя ли он ждет, о джабгу кушан?

Лицо Куджулы оставалось насмешливым, словно у грека, читающего занятный миф, но глаза уже разгорались, как у кочевника, заметившего добычу среди бескрайней степи. И тот же огонь пылал в устремившихся на предводителя взглядах молодых дружинников. Чаганианский джабгу прищурился и медленно разгладил редкую седую бородку.

— Клянусь Михром, овладевший Царским Кладом докажет не только свою отвагу. Все пять племен тохар увидят за его плечами сияние фарна — царской благодати!

Рука Куджулы сжала рукоять меча.

— Значит, охота продолжается. Царская охота! Со мной поедут только дружинники. Слуги пусть везут добычу в Капису. Мои почтенные гости, надеюсь, тоже не боятся прогулки к дэвам?

Индиец и грек дружно кивнули. Чаганианец, поймав умоляющий взгляд Ларишки, с довольной улыбкой сказал:

— Я уже стар для таких прогулок, но у моей дочери сердце истинной степнячки. Она не уступит в мужестве сарматкам, что выходят замуж только после первого убитого врага.

— Позволь и мне, отец, ехать с тобой, — произнес как-то застенчиво Вима.

— Тебе, наследник, стоило бы посидеть в Каписе — над бумагами. Но, — он подмигнул сыну, совсем вогнав его в краску, — разве можно мужчине отставать от такой отважной воительницы? А ты, Ардагаст, — обратился джабгу к стройному золотоволосому дружиннику, — скачи в Беграм и возьми в сокровищнице старинный меч с бронзовой рукоятью. Догонишь нас за перевалом Чамар.

Крупный волк мчался по склону долины за горной козой. Его шерсть была черная, как грозовая туча. Ее — нежно-золотистая, как лучи утреннего солнца. Коза пыталась затеряться среди высоких трав и колючего кустарника, но волк ни разу не сбивался со следа. Все выше забиралась она, все уже и круче становилась тропа, но хищник не знал усталости. Исчезла тропа — и он стал перепрыгивать вслед за козой с утеса на утес. Одним прыжком преодолела она глубокую расщелину. Лавина мелких камней из-под ее копыт чуть было не смела прыгнувшего следом волка, но тот успел вскочить на большой камень. Коза подбежала к краю скалы… Отвесная стена уходила вниз на сотни человеческих ростов. Беглянка быстро повернула назад, пытаясь проскользнуть мимо волка, но тот мощным броском повалил ее, прижал сильными передними лапами, с торжествующим рычанием оскалил клыки… И вдруг лапы превратились в человеческие руки, волчья морда — в худое чернобородое лицо, а черная шкура оказалась на плечах человека поверх сарматского кафтана. Рычание перешло в довольный беспощадный смех. А вместо козы под его руками лежала девушка в легком зеленом платье, с прекрасными золотистыми волосами.