Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
Эти слова завершили первый день Земского собора. После такой гневной отповеди и епитимьи, на самом деле, не слишком-то и тяжкой, продолжать заседание было как-то неловко. Князь Пожарский, выглядевший отчего-то тоже слегка пристыженным, хотя ему-то как нечего было стыдиться, он вёл себя лучше большинства, объявил о завершении собора.
Собраться на новое мы должны были завтра в полдень, поэтому у меня образовалось достаточно много времени, чтобы встретиться кое с кем и серьёзно переговорить. Сперва я решил, что нужно возобновить-таки знакомство с Воротынским. Слишком уж князь замазался во всей этой смутной истории, да и раз глаза отводит, значит, надавить на него будет не так и сложно.
[1]Выражение кондратий хватил возникло от имени Кондратия Булавина (ок. 1660 — 1708 гг.), предводителя известного Булавинского восстания 1707 — 1709 годов. В самом начале восстания, Булавин вместе с группой лихих казаков напал на большой отряд полковника Юрия Долгорукова, солдаты которого, как и сам полковник, славились особой жестокостью. Царские войска были на голову разбиты, а сам полковник казнен путем обезглавливания. Нападение Булавина было столь отчаянным и разгромным для правительственных сил, что, дескать, это событие и послужило причиной возникновения фразеологизма «Кондратий хватил», который означал — «пришел конец»
[2] Его величествоСигизмунд Третий, Божьей милостью король Польский, Великий князь Русский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский и прочий, а также наследный король Шведов, Готов и Венедов (лат.) — полный титул польского короля после событий книг «Скопа Московская» и на «На литовской земле»
* * *
Зенбулатов не слишком удивился, когда мы вместе моего имения в Белом городе, отправились в усадьбу к Воротынскому. Пускай меня эта дорога слишком радовала, ничем хорошим для меня встречи с князем в последние два раза не заканчивались, однако проехать её нужно. В третий раз, как в сказке, и тогда, быть может, будет мне удача.
Князь встретил меня настороженно, однако без неприязни. Я спешился у него во дворе и он сам провёл меня в светлую горницу. Не ту просторную, где гуляли на крестины сына его, другую, поменьше, и поудобнее для разговора. На стол поставили сбитень, пиво да заедки, но от всего мы оба отказались, потому что нарушать наложенную настоятелем Успенского собора не хотел ни я ни Воротынский.
— О здоровье крестника моего Алексея спросить хотел первым делом, — сказал я, как только слуги вышли из горницы, унеся питьё с заедками.
— Слава Господу здоров Алёша, — ответил Воротынский. — Успел я его из Москвы вывезти вместе с Марьей, не изведали они глада великого.
— И за то слава Господу, — кивнул я. — Уже и невесту, поди, ему присматриваешь.
— Да пока одним глазом только, — усмехнулся Воротынский.
— Завтра, Иван Михалыч, — не стал долго ходить вокруг да около я, — царей выкликать станут. Ты за кого голос свой отдашь?
— Хочешь, чтоб за тебя кричал, — прищурился князь, вопросительных интонаций в его голосе не было и тени.
— Хочу, — кивнул я. — А ты видишь кого другого на престоле?
— Думаю, скоро ко мне в гости Иван Никитич Романов пожалует, — усмехнулся Воротынский, — а то и сам Филарет. Он ведь после кончины Гермогена вроде как нареченный патриарх. А коли сына его, Михаила, царём собор выберет, так точно ему быть патриархом.
Тут он заронил мне в голову одну мысль, и я постарался запомнить его слова. Быть может, с моим бывшим царственным дядюшкой можно поступить гораздо грамотней, нежели просто законопатить на Соловки. Вот брату его Дмитрию там самое место, пускай в посте и молитве поразмыслит о том, как жил и где ошибся в мирской жизни.
— Михаил может устроить всех, — кивнул я, — да только будет ли он сильным царём? Хочешь Романовых на шею отечеству посадить? У меня-то родни только два монаха да супруга с матерью. А уж у Романовых-то найдутся родичи, которым место получше надобно. Счёты сводить, наверное, не станут, но уж посадить повыше кого из своих обязательно посадят.
— Так а кто лучше них-то будет? — повёл разговор Воротынский. — Трубецкой, Дмитрий Тимофеич, в спасители отечества рвётся. Дважды ведь спас, сперва при царе Василии, когда от ляхов перебежал под Коломенским, а после уже в ополчении. Чем не царь-воевода, не хуже тебя, Михаил, мнит себя. Голицыны Василия Васильича в цари выкликать станут, Гедеминовичи ведь. Как и Куракины с Мстиславскими. Да даже за ворёнка поди кричать станут, а ну как он и в самом деле царя сын. Это ведь тот, кого с собора нынче в поруб увели вор, прежний-то хоть один, мог и настоящим быть, стало быть, и сын его законный царевич. Он ведь как и Михаил Романов многих устроит, потому как никого за ним нет, кроме тех, кто поддержит его на соборе, и они-то станут при нём первейшими боярами с властью превеликой в руках.
— Коли у нас на трон сядет воровской сын, — решительно заявил я, — так можно позабыть об ополчении и всём, что сделали мы. Не будет мира у нас, потому как ни Густав Адольф Свейский, ни Жигимонт Польский такого решения собора не примут, и как сил поднакопят снова войной пойдут, чтоб за престол московский побороться.
— Это я понимаю, — кивнул Воротынский, — и ты, Михаил, но есть те, кому будет хорошо при ворёнке, а на остальное плевать.
Такие и рвали родину на куски ещё при Годунове, когда тот по болезни и из-за неурожаев и голода не смог держать всех как прежде в кулаке. А уж сыну его и вовсе горло каблуком раздавили, правда, даже князь Скопин толком не знал кто, хотя в этом деле точно замешаны были князья Василий Голицын и убитый невесть кем в прошлом году Василий Мосальский по прозванью Рубец. Они же готовы были Россию продать тому, кто даст побольше, что Сигизмунду, что Густаву Адольфу,
