Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
— Разумно, княже, — кивнул отец Авраамий. — Ну и наши остаются ещё — Трубецкой, Куракины, Голицыны, Воротынский, да и князь Черкасский тоже в стороне не окажется. Его мать ведь сродственница царицы Марии Темрюковны.
Эти никогда не объединятся вокруг кого-то одного. Скорее, будут вносить неразбериху, голосуя против всех других, и затягивая тем самым Земский собор до крайнего предела. Не полноценные конкуренты, скорее помеха, но очень и очень серьёзная, с которой придётся считаться.
— А Пожарский? — спросил я. — Он ведь тоже из Рюриковичей, пускай и младшей ветви.
— А князь Дмитрий Михалыч на тебя насмотрелся, видимо, — позволил себе улыбнуться отец Авраамий, — и вряд ли сам себя выкликнет. И не вижу я того, кто бы мог выкликнуть его, потому как воеводой его видеть желают, а вот царём — нет.
— Разве со мной не также, отче? — удивился я.
— Так, княже, да не так, — глянул мне прямо в глаза отец Авраамий. — Потому как не князя Дмитрия Михалыча, но тебя в своих письмах святейший патриарх поминает.
Я снова вспомнил лицо старца с надтреснутым, но удивительно сильным голосом, читавшим надо мной молитвы. Собственно, это первое, что увидел я в этом времени. Не мог я подвести такого человека, ведь именно на меня, если верить отцу Авраамию, желает положиться патриарх Гермоген. Не мог, просто не имел права я обмануть ожиданий такого человека.
* * *
Граф Пер Браге Младший приехал в Москву даже немного раньше нас. Его перехватили где-то под Переславлем-Залесским и без объяснения причин, ведь гонцы из моего отряда их и не знали, они имели лишь описание внешности да имя того, кого нужно доставить в Москву, отделили от остальных пленников и повезли в Москву. Ехал невеликий отряд, которым командовал тульский дворянин Владимир Терехов, человек надёжный и проверенный уже не один раз, быстро, поэтому обогнал нас и Пер Браге на несколько долгих дней остался в моей столичной усадьбе, не ведая ничего о своей судьбе. Ни Терехов, который ни на каком языке кроме русского не говорил, никто иной объяснить ему ничего не мог, и молодой граф мучился неведением до самого прибытия нашего передовой отряда.
Наверное, это ожидание стоило молодому человеку первых седых волос. Поэтому первым, кого он увидел, когда наш отряд прибыл-таки в Москву, был его сюзерен. Я вместе с Густавом Адольфом вошёл в просторную светлицу, которую прежде занимала мама, и Пер Браге, оказавшийся человеком сильно моложе меня годами, подскочил на месте, словно его за верёвочки дёрнул невидимый кукловод.
— Ваше величество, — отвесил он учтивый поклон. Одет Браге был в не так давно весьма приличный, но сильно потрёпанный, залатанный и подшитый во многих местах костюм, почти таких же были на короле и на сопровождавших его офицерах, — вы одержали победу над московитами и заняли их столицу. Ведь так, ваше величество?
Молодой офицер, всей душой веривший в своего короля, не допускал и тени сомнений в том, что дела могут обстоять как-то иначе.
— Увы, мой юный Браге, — покачал головой король, — я такой же пленник, как и ты. Мы проиграли, армия полностью разгромлена, можно сказать, что она перестала существовать вовсе.
Граф Браге как встал так и опустился обратно на скамью, уронив руки. Казалось, из него разом выпустили весь воздух. Он кажется даже меньше стал.
Я же отметил, что прав был тот, кто сказал, что у победы много отцов, а у поражения — лишь один.[1] Браге говорил о том, что победу одержал король, а вот поражение понесли уже все разом.
— Но для чего тогда меня привезли в Москву? — удивился Браге.
Густав Адольф взглянул на меня. Отвечать на такие вопросы самому королю было уже зазорно, поэтому-то он и взял меня с собой, и с самого начала повёл разговор на немецком, чтобы я понимал каждое сказанное слово.
— Вы, граф, — ответил я пленному офицеру, — отправитесь в Кремль, к генералу де ла Гарди с письмом от его величества. В нём будет содержаться приказ немедленно сдать крепость и впустить внутрь наше войско.
Интересно, что за то время, что я с большей частью ополчения воевал со шведами под Тверью, к Москве шли новые и новые отряды из самых разных городов. Так что под стенами Кремля стояло уже вполне серьёзное войско во главе с Трубецким и Рощей Долгоруковым. Князь Хованский Большой тоже занимал в нём прочную позицию, однако его голос совсем терялся на фоне главы стрелецкого приказа и вологодского воеводы. Князь Литвинов-Мосальский веса в военных вопросах особого не имел, а переговоры его с Делагарди уже никому не были нужны, поэтому он и вовсе оказался не у дел. Нельзя сказать, что встретили нас с Пожарским в Москве совсем уж агрессивно, однако явно без особой любви. Так что сперва я даже задумался, что стоило бы, наверное, не отделяться от главного войска. Да только задним умом все крепки.
— Если такова воля его величества, — поклонился Браге, — то я могу лишь склониться перед нею.
Может, воля его величества была вовсе не такова, да только теперь её — эту самую волю — Густаву Адольфу мы попросту навязали. Это понимал и граф Браге, человек он был явно неглупый, однако не мог не высказаться по этому поводу.
Не прошло и нескольких дней, как граф Браге появился в большой палатке, где вели переговоры князь Мосальский с генералом Делагарди. Вот только мой бывший боевой товарищ почти не посещал их, отправляя вместо себя полковника Таубе, а то и вовсе капитана Колвина, показывая своё отношение к затянувшимся переговорам. В тот день из Кремля выехал всё же Таубе. Он сильно отощал, ведь в крепости давно уже считали каждую крошку еды, и ходили слухи о разрытых могилах, а кое-кто шептался о тайном жребии, что кидали солдаты, кому идти на охоту на местными, чтобы на ужин у солдат было мясо, а гавкало оно раньше, мяукало или кричало «Помогите» никому не интересно.
— Граф Браге, — удивился Таубе, — какими судьбами вы здесь? Неужели его величество спешит на помощь нам и скоро будет в Москве?
— Увы, — покачал головой Браге, — его величество уже здесь, в Москве…
— Отчего же увы?
