Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
— Я отрёкся от престола, — заявил я, — и теперь перед вами обычный князь, каких в Русском царстве довольно много. К слову, вас пленил родственник наших царей, правда, по женской линии.
— Царей у вас пока нет, — рассудительно, несмотря на слабость в голосе, заметил шведский король, — а ваш рискрат признал моего младшего брата вашим царём.
— Бояре из думы, — я намеренно произнёс эти слова по-русски, Густав Адольф и так должен их понять, — не вся русская земля. А земля-то, как видите, вашего брата не признала своим царём, иначе вы бы ещё до Троицы[1] были бы в Кремле и принимали присягу за него.
— Мы можем и дальше спорить, — заявил Густав Адольф, — покуда я не свалюсь с седла. Силы уже оставляют меня. Я готов отдать вам меч, но лишь вам и никому другому.
— Что ж, — кивнул я, — быть по сему.
И протянул руку за королевским оружием. Тот снял перевязь с рейтарским палашом и протянул её мне. Лишь после этого Густав Адольф обмяк на руках поддерживавших его товарищей, как будто из него весь воздух выпустили разом.
— Помер что ли? — с недоверием глянул на него Шереметев.
— Везите короля в Тверь, — велел я. — Жив он, да только совсем ему скверно теперь сделалось. Как бы и вправду не отдал…
Я глянул на нахмурившего брови отца Авраамия и осёкся.
— К Господу душа его отправится когда-нибудь, — высказался келарь Троице-Сергиева монастыря, — пускай бы и на суд, а оттуда уже не вечные муки.
Я только кивнул в ответ, проводив взглядом отправившийся в сторону Твери отряд Шереметева.
— Вот отчего свейское войско сердца лишилось, — кивнул вернувшийся уже из вражеского тыла князь Пожарский, теперь там командовал Репнин и справлялся с этим весьма удачно. — Конечно, коли не просто воевода, но сам король их не то убит не то полонён, куда уж дальше сражаться.
— Особенно когда в тылу ценное конное войско, — добавил я, не желая умалять вклада в победу, внесённого Пожарским и Репниным.
— Я только кое-чего в толк взять не могу, — задумчиво потёр бороду отец Авраамий. — Ведь не сразу же Шереметев короля свейского в полон взял, как так вышло, что у него копьё-то целым осталось.
Над этим вопросом стоило задуматься и весьма серьёзно, потому что ответ на него мог мне очень и очень не понравиться.
[1] 31 мая
* * *
Как ни странно, а дал мне ответ сам Шереметев. Уже в Твери меня нашёл отец Авраамий, и довольно вежливо, но очень настойчиво попросил о разговоре с глазу на глаз. Дел у меня, несмотря на то, что после сражения прошло уже несколько дней, было по горло, пускай большую часть их я и перекладывал на других, однако и самому тянуть приходилось такой воз, что мне бы пуп не надорвать. Да только раз уж впрягся, оставалось кряхтеть, но тащить.
— Дмитрий Михалыч, — кивнул я Пожарскому, — ты за меня побудь, покуда я отцом келарем переговорю. Сам знаешь, он бы не стал сам приходить да просить о такой встрече, ежели б не важность чрезвычайная.
Наверное, сыграло свою роль и уважение князя к бывшему воеводе, пускай тот давно был пострижен в монахи, но дела воеводского не забыл, а потому не стал бы дёргать меня без сугубой надобности. Конечно, и сам Пожарский загружен был по самые уши, вопросов решать надо было настоящее море, но возражать не стал.
— Не думаю я, — сказал я напоследок, — что так уж надолго дело то затянется.
Оно и в самом деле оказалось недолгим, но очень уж неприятным.
Келарь Авраамий обитал не у Белой Троицы, а рядом с сильно пострадавшими деревянными церквями Вознесения и Богоявления. Жил он в тесной келье, в которой прежде ризы хранили, как сам отец Авраамий мне и поведал.
— Тесно у меня тут, княже, — сказал он, — да как говорится, в тесноте да не в обиде.
Как оказалось, в келье нас ждал Иван Шереметев, сидевший на топчане, служившем отцу Авраамию кроватью. Увидев, что мы входим, Шереметев тут же поднялся на ноги, и в келейке стало совсем уж тесно. Казалось, мы просто заняли внутри всё место.
— Оно мне привычней, — добавил Авраамий, — как на Соловках себя чувствую, там келья моя первая, пожалуй, ещё поменьше была. Ты, княже, садись, а то головой дыру в потолке провертишь, он тут хлипенький. А Иваном ужо постоит, верно?
Явно чувствовавший себя не своей тарелке Шереметев только кивнул в ответ.
Я уселся на топчан, Шереметев же привалился плечом к стене, жалобно треснувшей под его весом, но выдержавшей его. Отец Авраамий же достал трёхногий табурет и опустился на него.
— Тебе, княже, табурет не предлагаю, — усмехнулся он, — не выдержит от тебя.
— Ты, отче, скажи лучше для чего на разговор звал, — ответил я. — Дел у меня больно много, чтоб вот так на топчанах рассиживаться.
— Да не мне разговор начинать, — покачал головой отец Авраамий. — Вон Ивану есть тебе что сказать. Не жмись, сыне, в углу, говори князю Михаилу, что ты мне говорил, в чём мне каялся.
— Я, Михаил Васильич, грешен, — приложив руку к груди, выдал Иван Шереметев, — зело грешен, ибо мздоимством и воровством токмо отметился да так, что ежели половину припомнят мне, то совсем скверны дела мои станут. Да и по всему роду ударит это, ведь старшой наш, Фёдор Иваныч, нынче сидит в Кремле, и оттуда мной да меньшим братом моим Василием руководить пытается.
Пока я не слышал в этой исповеди ничего особо предосудительного. Не только у Шереметевых, но и у князя Трубецкого родич в Семибоярщине, и конечно же из Кремля пытается направлять роднёй в ополчении, чтобы вывести дело к собственной и родовой выгоде. Ну а признания в воровстве и мздоимстве меня вообще волновали меньше всего, о чём я и решил тут же сообщить Шереметеву.
— В таких грехах ты отцу Авраамию исповедуйся, — сказал я, — мне же выслушивать тебя недосуг.
— Он и пришёл ко мне на исповедь, — невесело усмехнулся
