Тень «Пересмешника» - Артём Март

class="p1">— Если мы согласимся на твое предложение, их все равно ничего не удержит… — выдохнул Бледнов.

— Удержит, — кивнул я. — Покровительство этого Кандагари удержит. А что он рано или поздно объявится — я уверен. И тогда ты и твоя жена сыграют ключевую роль в нашей с ним игре. Возможно, вы даже поможете нам добраться до проповедника.

Бледнов поджал губы. Потом вздохнул и покачал головой. Посмотрел на меня полными боли и досады глазами.

— Да откуда в тебе это, Селихов?

Я ничего не ответил на этот его явно риторический вопрос.

— Сколько тебе лет? Восемнадцать? Двадцать? — продолжал политрук. — Откуда в твоей молодой душе столько… столько холода? Столько расчета? Ты без всяких сомнений готов бросить женщину с ребенком, бросить молодую мать в это опасное дело… Откуда, скажи, откуда ты такой взялся?

— А какие еще у вас есть выходы из положения, товарищ лейтенант? — спросил я. — Я вижу — либо смерть, либо бегство и смерть.

— Не пытайся меня пугать! — встал Бледнов. — Не пытайся! Хорошо же тебя вымуштровал твой командир! Этот Муха! Я сразу понял — нет в нем ничего человеческого! Он как автомат, который только и может, что воевать! И ты такой же!

Бледнов схватился за голову. Стал бродить по комнате и приговаривать самому себе:

— Подумать только! Они готовы заставить молодую мать заниматься опасной оперативной работой! Жизнью рисковать! Да что ж вы за люди⁈ Что ж вы за люди-то такие⁈

Мы с Муаммаром молчали. Просто следили за тем, как растерявшийся лейтенант бессильно слоняется туда-сюда.

Старый Муаммар медленно затянулся самокруткой. Выпустил густой, вонючий дым. Взгляд его оставался спокойным и безэмоциональным. Почти таким же, как мой.

— Если я не соглашусь, ты нас сдашь, так? — вдруг остановился Бледнов. — Ты доложишь Мухе про все, что узнал сегодня. Да?

— Вы спрашиваете, хочу ли я обречь вас на трибунал, а Анахиту на смерть? — спросил я.

— Да! Это я и спрашиваю!

— Нет. Не хочу, — сказал я. — Во-первых, в этом нет смысла. Во-вторых, мы упустим возможность.

— Возможность узнать что-то о вашем проповеднике⁈ — крикнул Бледнов.

— Мы — да, — ответил я, не поводя и бровью. — А вы упустите возможность спастись.

Бледнов остолбенел. Его бледное лицо вытянулось от изумления.

— Молодой Волк говорит правильно, — вклинился вдруг Муаммар.

Бледнов резко, так, будто бы его ударили в спину, обернулся к старику. Даже открыл рот.

— Бежать — значит сказать всем вокруг, что ты виноват, — сказал Муаммар. — Остаться и драться — значит не опускать рук и схватиться за шанс.

Старик снова приложил узловатые пальцы с самокруткой к губам. Затянулся. Ее уголек ярко разгорелся, побежал по тельцу папиросы, оставляя за собой пепел.

— Я бы дрался, — сказал Муаммар, когда снова выдохнул дым. — Потому что драться — это единственная возможность остаться живым.

— Я согласна, — вдруг раздался тихий, подрагивающий голос Анахиты.

Бледнов снова обернулся. Уставился на свою жену.

Девушка стояла в дверях, немного опустив голову и плечи. Скромно сложив руки на животе.

— Аня… — тихо прошептал Бледнов.

— Я согласна, — повторила девушка.

— Ты не понимаешь, что говоришь… — Бледнов подошел к ней, постарался коснуться лица.

Девушка мягко отстранила его руку. Слегка отвернулась.

— Я все разрушила, — сказала она. — Потому мне мои ошибки и искупать…

— Я… Я придумаю другой способ! Клянусь тебе! — взмолился Бледнов. — Придумай, как нам сбежать! Уйдем! Уйдем отсюда! Поселимся где-то на отшибе. Там, где будем в безопасности и…

— Куда бежать? — прервал его я. — И как?

И Анахита, и Бледнов почти синхронно посмотрели на меня.

— Что вы сделаете? Дезертируете, товарищ лейтенант? Соберете пожитки и уйдете в пустыню?

— Если потребуется! — приосанился Бледнов.

— И тем самым вы убьете всех, — сказал я. — Там только душманы. Только разбойники. А один вы не защитите свою семью. А мы — защитим. И когда все кончится, у вас появится шанс на спокойную жизнь.

Бледнов молчал. Он просто смотрел на меня дурными глазами.

— Он прав, — сказала Анахита. — Другого выхода нет, Ваня.

— Я что-нибудь придумаю, — бессильно возразил Бледнов.

— Давайте так, — вмешался я. — У вас будет время все обсудить и подумать.

Я знал — Анахита слишком дорожит своей дочерью, чтобы дать Бледнову совершить какую-то откровенную глупость. Знал так же и то, что девушка и ее дед поддержат мою идею. А лейтенант проще примет их позицию не под моим давлением, после уговоров Анахиты.

Дам ему не потерять лицо. Преподнести решение о сотрудничестве как свое, а не как принятое под грузом обстоятельств. Так ему будет проще согласиться.

— Я еще не знаю, — продолжал я, — когда мы уйдем из кишлака. Но скорее всего скоро. Возможно, даже днем.

Бледнов ничего мне не сказал. Он просто уставился на меня с настоящим отчаянием в глазах.

— Давайте увидимся утром, товарищ лейтенант, — сказал я. — И там расскажите о своем решении.

Я окинул всех присутствующих взглядом.

— Ну что ж. У меня еще много дел. Пора идти.

Старик уважительно кивнул.

— Прощайте, — сказала Анахита тихо.

Бледнов ничего не сказал.

Я кивнул. Обернулся и направился к двери. А потом услышал голос девушки:

— И удачи вам.

— Бомба была в одном из ящиков, — вздохнул капитан Миронов, облокотившись о свой походный столик, — саперы с заставы уже извлекли взрывное устройство. Простое, но хитрое. Ничего не скажешь…

Утром следующего дня командир агитотряда вызвал нас к себе.

Беседа должна была пройти в гостевой комнате местного муллы, которую тот выделил Миронову под квартиру и одновременно с тем под рабочий кабинет.

Небольшая, с толстыми глиняными стенами и закрытой деревянными ставнями нишей-окном, она оставалась прохладной в любое время суток.

Пол здесь застелили простыми, но качественными коврами с традиционным орнаментом. Вокруг, особенно у стен, разбросали пестрые войлочные подстилки и стеганые матрацы для сидения.

По стенам, тут и там, в рамках висели каллиграфически выписанные изречения из Корана. У дальней стены стоял высокий стеллаж из лакированного дерева. Он был полон старинных, немного пыльных книг. Коран же мулла хранил на отдельной полке, на самом видном месте комнаты — южной стене.

Посреди комнаты стоял низенький, но добротный