Владимир Потёмкин - История димломатии, том 1

Отказ Англии от вмешательства в польские дела.

Снова лорд Россель и Пальмерстон, стоявший за его спиной, оказались в затруднительном положении. Из него они нашли простой выход ярко характеризующий беспринципность английской дипломатии. 26 сентября 1863 г. лорд Россель в публичной речи вдруг заявил:

«Ни обязательства, ни честь Англии, ни ее интересы — ничто не заставляет нас начать из-за Польши войну с Россией». Спустя месяц и восемь дней после этого заявления Росселя, Наполеон III сделал еще одну попытку дипломатического вме­шательства в польский вопрос. У него явилась мысль соблаз­нить Александра II возможностью пересмотра и уничтожения той статьи Парижского мира 1856 г., которая воспрещала Рос­сии держать военный флот на Черном море. Так как это можно было провести только на новом всеевропейском конгрессе, то Александр II мог и согласиться участвовать на таком кон­грессе. А уж когда конгресс соберется, на нем можно будет поставить общий вопрос о пересмотре ненавистных для дина­стии Бонапартов условий Венского трактата 1815 г., а заодно рассмотреть и польский вопрос. Если даже для Польши ни­чего не выйдет хорошего,— все равно, поляки не смогут отныне утверждать, что Франция ничего для них не пыта­лась сделать. 4 ноября 1863 г. Наполеон III обратился к евро­пейским государям с приглашением созвать конгресс.

Эта игра сразу же натолкнулась на противодействие, по­тому что была отлично разгадана и Пальмерстоном и лордом Росселем: они сообразили, что конгресс грозит Англии, во-пер­вых, появлением нового русского флота, угрожающего Констан­тинополю, и, во-вторых, — что гораздо важнее и опаснее, — новым сближением Франции е Россией. Решено было немедленно отка­заться от участия в затеваемом Наполеоном III конгрессе.

Конгресс, конечно, не состоялся бы и без того по одному тому, что Горчаков, не взирая ни на какие соблазнительные перспективы насчет отмены оскорбительной статьи Парижского трактата 1856 г., ни в коем случае не желал, чтобы на конгрессе поднимался польский вопрос, да еще тогда, когда восстание бы­ло уже совершенно сломлено. Но Горчаков, со свойственной ему выдержкой узнав, как забеспокоился Пальмерстон, пред­почел несколько помедлить со своим отказом. Его расчет оказался совершенно правильным: первый по времени от­каз на свое предложение Наполеон III получил не из Петербурга, а из Лондона, что и требовалось Горчакову. Расчет Горчакова на несдержанность и нетерпеливость Пальмерстона оправдался блистательно. Англо-французские от­ношения становились все холоднее. Когда польское восстание было уже окончательно подавлено, Пальмерстон 26 мая 1864 г. громогласно заявил в палате общин, что самая мысль о войне Англии с Россией из-за Польши была бы «сумасшествием», и на­стойчиво утверждал в той же речи, что только «польская бли­зорукость» виновата, если кто-либо из поляков поверил в возможность подобной войны.

Так дело окончилось полной дипломатической победой России.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДИПЛОМАТИЯ БИСМАРКА В ГОДЫ ВОЙНЫ С ДАНИЕЙ И АВСТРИЕЙ (1864 ― 1866 гг.)

1. ПРУССКО-ДАТСКИЙ КОНФЛИКТ ИЗ-ЗА ШЛЕЗВИГ-ГОЛЬШТЕЙНА

Во время восстания в русской Польше Бисмарк сумел извлечь из своей политики крупный дипломатический барыш. Конец 1863 г. принес прусскому министру еще одну огромную удачу: произошло охлаждение между Англией и Францией вследствие отказа Англии от участия в предполагавшемся Наполеоном III конгрессе. Три могучие силы — Россия, Англия, Франция, — которые могли бы, действуя вместе, раздавить всякую попытку объединения германских государств вокруг Пруссии, шли врозь. А тут еще подвернулся новый благоприятный случай для начала обширнейшей дипломати­ческой операции, в общих чертах давно уже задуманной Бисмарком.

Вопрос о владении Шлезвиг-Гольштейном после смерти Фридриха VII.

15 ноября 1863 г. скончался датский король Фридрих VII, и на престол Дании вступил его наследник Христиан IX. Немедленно встал вопрос о том, кому владеть соединенными с Данией Гольштейном и Шлезвигом.

Наследственные права на Гольштейн и Шлезвиг нового датского короля были давным-давно, еще в 1852 г., обсуждены и повсеместно признаны всеми державами, в том числе и Прус­сией. Но не в юридических и генеалогических тонкостях, конечно, было дело. В этих хитросплетениях, которых еще с XVIII века никто не мог распутать, не могли, конечно, разобраться ни Бисмарк, ни Пальмерстон, ни Горчаков, ни Наполеон III. Лорд. Пальмерстон заявил однажды,— правда, не для огласки, а в интимном кругу, когда пришла весть о первых шагах Бисмарка по шлезвиг-гольштейнскому вопросу, в самом конце 1863 г.: «Во всей Европе еще недавно шлезвиг-гольштейнский вопрос понимали три человека — принц Альберт [муж королевы Виктории], один старый датчанин и я. Но принц Альберт, к несчастью, недавно умер; старый датчанин сидит теперь в доме умалишенных, а я совершенно забыл в чем там дело».

Бисмарк вовсе и не гнался за честью быть четвертым постигшим вопрос о юридических правах датского короля на обладание Шлезвигом и Гольштейном. Он лишь решил сделать из этого вопроса новое средство для выполнения своих планов. Пруссия должна была явиться перед всеми герман­скими государствами, перед всем германским народом в ореоле освободительницы «германских братьев» и как бы взять в свои руки дело национального возрождения, так грубо оборванное Австрией и Николаем I в 1850 г.

Позиция России.

Обстоятельства в 1864 г. складывались для Пруссии несравненно благоприятнее, чем за четырнадцать лет до того. Николай I давно умер. Его преемник был теперь, после польского вос­стания, полон самых дружественных чувств по отношению к своему дяде, королю Вильгельму I, и к Бисмарку. Правда, Горчаков не разделял этого энтузиазма своего повелителя и уже давно начал чувствовать в прусском первом министре очень опасного и пронырливого политического деятеля под личиной мнимого прямодушия и грубоватой откровенности. Чем яснее Бисмарк видел, до какой степени Горчаков не верит ни одному его слову, тем более разгоралась в нем нена­висть к русскому дипломату. Все злобные инсинуации, ко­торые расточал в своих письмах, а потом в своих воспоми­наниях Бисмарк по адресу Горчакова, прежде всего тем и объясняются, что Горчаков оказался несравненно умнее, чем это было нужно Бисмарку. «Личная его неприязнь ко мне, — пишет Бисмарк, силясь унизить Горчакова, — была сильнее чувства долга перед Россией... Он не хотел услуг от нас, а стре­мился отдалить Россию от Германии... тщеславие и зависть ко мне были в нем сильнее патриотизма... Горчаков старался доказать царю, что моя преданность ему и мои симпатии к Рос­сии лицемерны или в лучшем случае только платонического свойства, и стремился поколебать доверие [Александра II] ко мне, что ему впоследствии и удалось». Впрочем, воспоми­нания о польском деле были еще слишком свежи в памяти царя. Поэтому Бисмарк мог пока и не беспокоиться относи­тельно возможности русского противодействия по шлезвиг-гольштейнскому вопросу, несмотря на подозрительность, ко­торую обнаруживал Горчаков.

Позиция Англии, Франции и Австрии.

Но оставались Англия, Франция, Австрия. Все три державы имели серьезные мотивы для борьбы против замыслов Бисмарка в шлезвиг-гольштейнском вопросе. Тут прусский министр и проявил впервые на обще­европейской арене свои дипломатические дарования. Прежде всего ему необходимо было успокоить Англию и Францию и внушить им, что он отнюдь не стремится включить «приэльбские герцогства» (т. е. Шлезвиг и Гольштейн) в состав Прус­сии. Следовательно, Пальмерстону незачем беспокоиться, что удобнейшие морские берега на Северном и на Балтийском морях перейдут во владение более сильной, чем Дания, дер­жавы; Наполеону же нет нужды подозревать, что ближайшая соседка, Пруссия, значительно усилится и по размерам тер­ритории и по количеству населения. Поэтому, когда герман­ский сейм, заседавший во Франкфурте, потребовал от датского короля уступки Гольштейна герцогу Августенбургскому, что влекло за собой включение приэльбских герцогств (прежде всего Гольштейна, а потом и Шлезвига) в состав германских государств, то Бисмарк всячески старался показать, что он против обострения спора и не одобряет резких методов раз­решения этого вопроса. Он, Бисмарк, стоит будто бы лишь за такое решение, которое обеспечивало бы герцогствам мирное национальное развитие. Эта тактика удалась блистательно. В Англии, правда, раздавались еще некоторые предостере­гающие голоса, но сам Пальмерстон нисколько не тревожился. Только много лет спустя после смерти Пальмерстона англий­ские политики поняли, какое значение имеет усиление морских баз Германии на севере. Еще легче удалась игра с Напо­леоном III, которого с конца 1863 и в течение всего 1864 г. Бисмарк особенно старался расположить в свою пользу. Этому, впрочем, весьма помог тот оборот, который вдруг приняли отношения между Пруссией и Австрией.