Владимир Потёмкин - История димломатии, том 1

Захват Эльзаса и Лотарингии, по условиям того времени, действительно давал Германии серьезные стратегические вы­годы. Пока французы владели Эльзасом, они могли оттуда сравнительно легко произвести вторжение в Южную Германию. Католический юг был самым уязвимым местом только что соз­данного единого германского государства. Его верность импер­скому единству представлялась тогда довольно сомнительной. После перехода Эльзаса к Германии французы оказывались отброшенными за Вогезы. Теперь между Францией и Германией, кроме линии Рейна, высилась еще цепь Вогезских гор, трудно проходимых для большой армии. Таким образом, Эльзас имел серьезное оборонительное значение.

Наоборот, стратегическое значение Лотарингии было скорее наступательным. В Лотарингии немцы приобретали плацдарм, который приближал их к Парижу и значительно облегчал по­вторение «опыта» 1870 г. — удара на Париж через так называемую «вогезскую дыру», т. е. равнинное пространство между Воге­зами на юге и Арденнами на севере. Стратегическим ключом к нему являлась крепость Мец, которая теперь оказалась в руках Германии.

По условиям прелиминарного договора от 26 февраля 1871 г. богатые рудой районы Лотарингии, расположенные к западу от Тионвиля, остались за Францией. Во время пере­говоров об окончательном мирном договоре Бисмарк, учитывая значение рудных богатств, предложил французам следующий обмен: Германия согласится на исправление границы у Бельфора, которого, по стратегическим соображениям, чрезвычайно добивались французы, а за это они уступят Германии рудный бассейн к западу от Тионвиля. Сначала Бисмарк встретил отказ. Интересно, что Бисмарк, беспощадно торговавшийся о сроках уплаты каждого миллиарда, отнесся к данному отказу спокойно. «В случае надобности, — писал он, — я лучше откажусь от расширения нашей границы, нежели сорву из-за этого все соглашение». Вскоре, впрочем, французы передумали, и обмен состоялся. Франция получила исправление границы у Бельфора и отдала Германии железорудный район. Весь этот эпизод показывает, что рудные богатства Лотарингии учиты­вались при заключении мира. Но он же свидетельствует, что решающую роль играли не они, а соображения стратегиче­ского порядка. Это и неудивительно: нужно только вспомнить, что в 1871 г. лотарингская руда еще не имела своего нынеш­него значения. Она получила его только в конце 70-х годов, после открытия рентабельного способа переработки руд, бога­тых фосфором.

Бисмарку было совершенно ясно, что аннексия француз­ской территории еще больше осложнит франко-германские отношения. Создавшаяся объективная обстановка заставила Бисмарка решать следующую политическую задачу: стоит ли пытаться разрядить напряженность франко-германских отно­шений? Если же попытка эта была безнадежной, не целесо­образнее ли позаботиться о создании максимально выгодного театра для будущей войны? Бисмарк решил вопрос именно в последнем смысле.

Конечно, не аннексия двух провинций породила франко-германский антагонизм. И до этой аннексии самые различные французские правительства веками боролись против германского национального единства. После того как в 1871 г. это единство было достигнуто, буржуазная Франция мечтала бы об ослаблении Германии и в том случае, если бы Эльзас и Ло­тарингия остались французскими. Но аннексия придала дви­жению за реванш в некотором роде оборонительную видимость, а вместе с нею дала ему такую силу внутри Франции, какой оно без этого никогда бы не приобрело. Именно так смотрел на дело Маркс. «Если французский шовинизм, — писал он, — пока держался старый государственный порядок, находил известное материальное оправдание в том, что с 1815 г. столица Франции — Париж, а тем самым и сама Франция оказывалась, после немногих проигранных сражений, беззащитной, то какую богатую пищу получит этот шовинизм, как только граница пройдет на востоке — у Вогезов, а на севере — у Метца?» Франкфуртский мир был актом большого исторического зна­чения — в нем были заложены первые зародыши войны 1914-1918 гг.

В самом начале войны Маркс дал глубочайший анализ ее последствий. В письме Комитету германской социал-демокра­тии Маркс писал:

«Военная камарилья, профессура, бюргерство и трактирные политики утверждают, что это [захват Пруссией Эльзаса и Лотарингии] — средство навсегда оградить Германию от войны с Францией. Наоборот, это — вернейший способ превратить эту войну в европейскую институцию. Это — действительно наилучшее средство увековечить в обновленной Германии военный деспотизм как необходимое условие господства над западной Польшей — Эльзасом и Лотарингией. Это — безоши­бочный способ превратить будущий мир в простое перемирие до тех пор, пока Франция не окрепнет настолько, чтобы по­требовать отнятую у нее территорию обратно. ...Тот, кто не совсем еще оглушен теперешней шумихой или не заинтересо­ван в том, чтобы оглушать германский народ, должен понять, что война 1870 г. так же неизбежно чревата войной между Россией и Германией, как война 1866 г. была чревата войной 1870 г.»

Франко-прусская война завершила целый ряд глубоких перемен в политическом положении Европы. Осуществилось национальное объединение Германии, хотя и без немецких областей Австрии. Закончилось объединение Италии, впро­чем, без Триеста и Триента. Раньше восточными соседями Франции были бессильные мелкие государства, а западным соседом России была сравнительно небольшая Пруссия, к тому же поглощенная непрерывным соперничеством с Австрией.

Теперь у границ России и Франции возникла мощная держава — Германская империя.

Для Франции положение изменилось не только на восточ­ной, но и на юго-восточной ее границе. И здесь, после войн 1859 — 1871 гг., вместо восьми мелких итальянских государств, Франция очутилась в соседстве с объединенным Итальянским королевством. Сходные перемены претерпела и Австро-Венгрия. Словом, раньше между великими державами континента име­лась рыхлая прослойка из слабых, мелких государств. То был своего рода буфер, несколько смягчавший толчки при сопри­косновении великих держав. Теперь территории этих держав вплотную примкнули друг к другу.

Уже по одному этому международное положение стало более напряженным. Притом такая напряженность не была прехо­дящим явлением: она стала неотъемлемым свойством новых международных отношений.