Похмелье. Головокружительная охота за лекарством от болезни, в которой виноваты мы сами - Шонесси Бишоп-Столл

Лос-Анджелес, Калифорния (по переписке). Управляющий баром; белый мужчина, около 35; родился и вырос в Лос-Анджелесе; мексиканского происхождения; работает барменом 13 лет.

Клин клином. Выпить значит выбить (последняя ночь года)

Я никогда не любил канун Нового года. Это как День святого Патрика, только хуже – неопытные выпивохи становятся крайне сентиментальны, и все чего-то ждут и о чем-то размышляют. Поэтому идея провести его с моим старинным другом и прелестной возлюбленной в доме, где я вырос, кажется мне отличной, хотя родители и уехали за город отмечать праздник с моей сестрой. Мы с Лорой, конечно, присоединились бы к ним, если бы не завтрашний заплыв моржей.

Этот заплыв – не только один из старейших в мире, но и один из самых массовых. И если мы и будем в нем участвовать, то только с Васко, которого я знаю с восьми лет. Вообще-то его зовут Майк, но это не имеет значения. Он – Васко. И хотя Васко – голубоглазый блондин с прекрасно поставленной речью, люди почему-то всегда принимают нас за братьев. Мы выпиваем с ним уже 986-й раз… ну или около того.

Ник, настоящий брат Майка, живет в центре. Здание, где расположена его квартира, – одно из самых старых в городе, к тому же оно ближе всего к месту заплыва моржей. Опохмел у него в гостях до и после заплыва – часть новогодней традиции Ванкувера. Для Лоры все это в новинку, и если уж мы собрались обуздать наше первое в новом году похмелье втроем, то и зарабатывать его следует вместе. Но есть одна проблема: никто не напивается.

Для Лоры это обычное дело. Она готова весь вечер нянчить один бокал пино гриджио, пока его не отнимут от ее груди. Судя по всему, и Васко усмирил свои алкогольные привычки с тех пор, как стал отцом, отпраздновал сорокалетие и получил должность капитана небольшого парома (работа, которая, по его заверению, с похмельем просто не совместима). Теперь он пьет только пиво, и гораздо медленнее, чем раньше. Так что кроме меня к шампанскому никто не притронулся, хотя и меня оно забирает не как обычно – и все из-за этой дурацкой затеи с водой.

Есть довольно унылая гипотеза, согласно которой, если хочешь выпивать осознанно и избежать похмелья, нужно пить стакан воды на каждую порцию алкоголя. На такое я обычно говорил «ну да, ну да», но затем только делал вид, что последовал совету, и, как оказалось, не напрасно: пить обычную воду в том же режиме, что и настоящую выпивку, – определенно тоска. Но сегодня я обязал себя следовать этому принципу – ради здоровья, ясности ума и своего исследования.

Представление о том, что пить воду полезно, – идея сравнительно современная. В «Выпивке», сколь незаменимом, столь и всестороннем описании социальной истории алкоголя, Иэн Гейтли пишет о наших древних предках: «Про пьющих воду говорили, что им не хватает энергии, мало того – они источают нездоровый запах. Гегесандр Дельфийский отмечал, что, когда два небезызвестных водохлеба, Анхимол и Мосх[51], заходили в термы, остальные их тотчас покидали».

И у этих «остальных» был резон! На протяжении тысячелетий вода оставалась неиссякаемым источником заразы, смертей и эпидемий. Вода отравляла, калечила и топила. Да и сейчас пить воду – прямая дорога в могилу: интернет пестрит сообщениями о том, как лишний стакан может стать последним для ваших почек.

Доктор Внук Фрейда ухватил суть моей нынешней ситуации за самое горлышко: «Любые попытки удержать себя в рамках разумного, чтобы избежать похмелья, приводят лишь к глубокой депрессии… Совет „запивай водой“ раздражает едва ли не больше, чем фраза „я же говорил…“»

«Тьфу…» – плююсь я, выпив очередной стакан воды. Васко и Лора увлечены беседой о политике и не обращают внимания на ход моего глупого эксперимента. Я не могу сосредоточиться на их разговоре. Я немного поплыл, но по-прежнему трезвый, меня клонит в сон и тянет отлить. Мешать алкоголь с водой в равной пропорции, может, и полезно, но это идет вразрез с самой идеей: ведь люди выпивают, чтобы получить удовольствие или по крайней мере почувствовать себя лучше. Лично я почувствовал себя беспокойным, раздувшимся и занятым какой-то фигней. Когда я вернулся из туалета, Васко уже раскуривал косяк.

Я хоть и вырос в британской Колумбии, с местной забористой марихуаной так и не освоился. Стоит сделать больше затяжки, и, подобно герою устрашающей социальной рекламы пятидесятых, я уже пытаюсь снять штаны через голову, сигануть в ближайшее окно и угодить в лужу беспомощной паранойи. Травка – это не мое. Однако за несколько лет жизни в Онтарио что-то изменилось – я могу курить траву и не сходить с ума. На самом деле пара затяжек перед сном может даже смягчить похмелье. Сейчас же мне просто уныло – я слишком трезвый и слишком неповоротливый, – поэтому я присоединяюсь и затягиваюсь разок, потом другой…

Васко (эксперт в вопросах дури) и Лора (к траве даже не притрагивается) переключились с политики на искусство, а я пытаюсь нащупать почву под ногами. Когда мне это удается, я не могу разобрать, сижу я или стою. Кажется, я парю в воздухе, сперва в углу комнаты, потом между моими дорогими друзьями, а их слова отскакивают от моей головы. Я пробую что-то сказать, но не понимаю, говорю ли я вслух или про себя. Я даже не уверен, что это за слова. Я пытаюсь спросить: «Что я только что сказал?» – но не знаю, удалось ли мне это озвучить. Я не способен прочесть их ответ по губам или разобрать по выражению лиц. Я наблюдаю, но их как будто ничего не беспокоит. Я делаю вывод, что все еще сижу, молчу и выгляжу вовлеченным. Мое сердце скачет. Я вспотел, руки трясутся. Я как стеклышко, точнее, как аквариум, из которого мне не выбраться. Вдруг врубается телевизор, и начинается новогодний отсчет: «Десять… девять… восемь…»

Я лихорадочно пытаюсь подвести итоги года. Выходит следующее: я пил, предлагал статьи про выпивку в разные издания, писал, мучился похмельем, предлагал статьи про похмелье, торчал в клубе, пытался не пить, писал про то, как пытаюсь не пить, снова мучился похмельем…

«Семь… шесть… пять…»

Я думаю о предстоящем годе: мутный поток трезвых дней. Меня опухшего и с сыпью по всему телу затягивает на дно, а я все барахтаюсь, торгуюсь с собой, с врачами, с редакторами…

«Четыре… Три… Два…»

Я бью себя по щеке. Звонкий шлепок раздается в тот же момент,