Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

Говорят, что контраст между внутренним состоянием и пышностью природы увеличивается. Ну и убивать себя лучше, скажем, в тёплой воде, чем сначала пробить телом лёд.

Итак, я не был приучен сворачивать, и всю жизнь совершенствовался в своей специальности, к которой относился философски, как к следствию божественного промысла.

Извините, если кого обидел.

25 марта 2009

История про шифтеров VII

…Итак, я — бывший младший, а затем старший лесопильщик. Минули те времена, когда двое вольнонаемных граждан помогали мне ремонтировать лесопильную машину, а многочисленные граждане осужденные засовывали в неё бревна и куда-то уносили получившиеся доски. Теперь я живу в тепле и подрабатываю мелким ремонтом. Жизнь моя, таким образом, протекает неплохо, но однажды мне стало мучительно больно, потому что я познакомился с одним человеком, которого друзья звали просто Марик.

История Марика

Этот Марик окончил некий радиотехнический институт и начал работать в другом радиотехническом институте, покончить с которым у него никак не выходило. Вставал он рано утром, в шесть часов, и два часа ехал за город на работу. У Марика была уже семья, когда он вспомнил, что студентом он неплохо фотографировал. Запершись в ванной, между сохнущих пелёнок, Марик стал печатать по ночам сделанные в отпусках фотографии. Ночи он посвящал этому занятию, а утром садился в автобус и ехал крепить могущество и обороноспособность нашей Родины. Так продолжалось некоторое время, и вот он внезапно получил вторую премию на каком-то фотографическом конкурсе. Прошло два или три года, и его зачислили внештатным сотрудником в малоизвестный журнал. А ещё спустя года два он стал фотокорреспондентом известнейшего еженедельника страны. Понемногу Марик стал сочинять и подписи к своим фотографиям. Те, кто рассказывал мне о нём, уверены, что Марик далеко пойдёт. Я тоже так думал, и вот он стал знаменит, а потом я потерял его из виду.

Но, вспомнив эту историю, я подумал: "А я-то, что же я! Я тоже хочу!" И с тех пор захотел стать автором, хотя всякому автору лучше называться T-5067. Или C-13? Так сказать, в духе строителей Интеграла? Это, с одной стороны, и однозначное соответствие между именем и регалиями, с другой — ясно, что имени-то у тебя никакого нет и не будет. Но всё это шутки — автор — высокое слово. Я, в дальнейшем именуемый "автор" — надо сказать, автору (то есть мне) очень понравилось выражение "в дальнейшем именуемый", потому что он неоднократно, во время своей работы на различных стройках народного хозяйства, встречал эту фразу в деловых бумагах. Как правило, в них он сам именовался "исполнитель", а разные другие, малоприятные автору люди, назывались "заказчики". И это значительное преобразование, как ни странно, было следствием размышлений в некоем маленьком городке, где дождь равномерно поливает чешские, венгерские и русские — солдатские могилы.

Итак, старший лесопильщик превратился в автора.

Я подпихнул Синдерюшкину свою рукопись. Там герои плыли на корабле меж островов, что торчали плотно, как фрикадельки в хорошем супе. Они путешествовали и говорили о высоком, останавливаясь у каждого куста. Синдерюшкин взялся почитать и сказать своё мнение.

Когда Синдерюшкин пролистнул несколько страниц и скорбно покачал головой.

— Мне эти песни дворников и сторожей давно знакомы. Ты знаешь, беда с этими дауншифтерами прошлого. Они всё писали в стол, и казалось, что вот падут все засовы и оковы, и они достанут из столов что-то такое невиданное, явят на свет что-то неслыханное, а они залезли в столы и увидели. Что всё их золото обратилось в черепки. Ну там я не знаю, во что ещё золото превращается. В общем, вышла одна срамота. Никакого дауншифтинга в то время ещё никто не знал, да.

И мне нечего было ему возразить — он просто повторил мои мысли.

— А знаешь, — вдруг сказал он. — А давай посмотрим, что там, в твоей посылке? Интересно ведь!

— Да иди ты к бую, — сказал я. — Ты понимаешь, что говоришь? Тебе забава, а я и вовсе не отмоюсь, может быть.

Он обиделся, и в тот день мы больше не читали.

Начал моросить противный мартовский дождь. Вот она, весна — впрочем, я старался не жаловаться, ведь чаще всего именно когда заходит речь о погоде, люди <нрзб>"…

И тут же, ожидая машины, в которой увезёт нас Елпидифор Сергеевич отсюда куда подальше, я начал жаловаться. Дождь поливал подмосковную землю, стучал по жестяной крыше.

Ну что за весна, что за ужас? — так я собрался сказать, но вдруг заснул, и во сне уже поднялся, обхватил руками проклятый свёрток с иностранной посылкой, сел в приехавшую машину, привалился к плечу Синдерюшкина и сладко зачмокал, покрутив носом.

А вот не заснул бы я тогда — попросил бы вовремя остановить машину, и к ночи попал домой, а не в совершенно непонятное, странное место.

Извините, если кого обидел.

26 марта 2009

История про шифтеров VIII

Вернёмся к Рабле. Продолжая хронологическое описание, отметим, что отец великого пантагрюэлиста имел поместье, замок, титул де Шавиньи, и был, таким образом, человеком небедным. Сам же пантагрюэлист был рождён последним в семье и десяти лет уже покинул её, отправившись (или будучи отправлен, что вернее) в аббатство. Через пятнадцать лет его послушание приняло совсем другую форму, а в то время молодой Рабле кормился у францисканцев, исполнявших, по словам Анатоля Франса обет невежества старательнее, чем другие обеты, и, может, действительно считавших, что от излишнего учения бывает заушница. В результате внепланового обыска в келье будущего мыслителя были обнаружены недопустимые к хранению книги, а сам он препровождён со своими конфидентами в узилище. Из него, недолго думая, Рабле бежал. Он пробирался по монастырскому двору, чутко вслушиваясь в ночную тишину, и с тех пор затаив ненависть к предательскому монастырскому колоколу. С помощью влиятельных друзей Франсуа перешёл в орден бенедиктинцев, и некий прелат, посвящённый в епископы не достигнув двадцати пяти лет, дарил тогда его учеными беседами. Сады и беседы… Рабле наслаждался атмосферой запретной эллинистики, работал всё больше и больше, иногда — в постели, потому что комната не отапливалась. Он учился медицине в Монпелье, попутно занимаясь философией — на дворе стояла эра энциклопедистов, и жил ещё в Женеве старик, отнявший безмятежность у нескольких (пока нескольких) монахов, тративших своё ночное время на чтение его трудов, тот самый хилый и больной старик, чьи сочинения были отняты у Рабле францисканцами. А теперь, молодой бенедиктинец, усердно штудируя Галена, ещё не представляет