Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

и сразу хотелось что-нибудь изучить не хуже любого специалиста, чтобы вбежать в этот гостиничный номер и с порога брякнуть. Нет, небрежно бросить в разговоре:

— Ты зря пренебрегаешь мыслью Бахтина о снижении, не отмечаешь перехода от головных уборов к травам и овощам, к гусёнку, доводящему героя до блаженства.

— Блаженство это, — продолжал бы я, — батя, есть не что иное, как пародийный образ вечного загробного блаженства, однако поднимающегося снизу вверх.

Но, может быть, это не убедило бы отца в моей правоте, а главное, в моём уме. Вывод Бахтина показался бы ему натянутым. Тогда я, прихлебывая коньяк, оставшийся на столе в нашем номере, поразил бы каким-нибудь уникальным знанием. Теперь я думаю, что это вряд ли вышло, ибо уже тогда мой эдипов комплекс был чахл и плох.

И, кстати, я понял, что все мои рассуждения о литературе тогда носили исключительно карнавальный, то есть профанно-шутливый характер, и я излагал свои взгляды на мировую литературу под маркой школьных сочинений, написанных на заказ, частных писем знакомым девушкам, которым таким способом старался понравиться, а также рефератов по научному атеизму, придуманных для получения зачета. Я был воспитан в духе советского коллективизма и, оттого, был убеждён в том, что честь надо если не беречь смолоду, то поддерживать её в каком-то приличном ей состоянии с детства. Это означало, что путь выбирается навсегда, и пройти надо по нему надо так, чтобы… Очень хотелось подвига, которому всегда есть место в жизни — вот мне рассказывали историю, про мальчика пионера, что измазал тряпку своей кровью и остановил поезд. Красный свой галстук он, видимо, проиграл тем утром в "три листика" под забором.

Махал бы галстуком, чёртов пионер!

Извините, если кого обидел.

24 марта 2009

История про шифтеров VI

В моём великом и любимом наперекор всему городе как-то не привилась традиция интеллектуальных котельных — таких котельных, где собирались лет тридцать назад люди, беседующие о Бодлере за портвейном. География и история отчего-то отдали кочегаров Северной столице. Я думаю, там просто больше котельных, обслуживающих отдельный дом, или пару домов. А вот в других городах — всё иначе: для каких-то характерно центральное отопление, для иных — вовсе отсутствие такового. Вот Москве довольно сложно представить сборище любителей портвейна в залах с пультами управления на какой-нибудь Северной ТЭЦ.

Я, впрочем, знавал одну дворницкую. Котёл там, впрочем, тоже был, но системы "казан", и как-то за приготовлением плова вместе с раритетными нынче татарами-дворниками, я стремительно читал какие-то ксерокопированные мемуары.

Вокруг каждого признанного поэта создаётся большое количество стереотипов, мифологических конструкций. И вот я читал чужие воспоминания и какое-то неудобство, мерзкое, как гвоздь в подошве, тревожило меня. Всё окружало меня, было вполне мифом — мётлы на длинных палках, скребки и лопаты для снега. А воспоминатель бормотал о поэте Клюеве, что был человеком образованным, знатоком иностранных языков, с но при этом и того Клюева, что прикидывается маляром и приходит к Городецкому на кухню с черного хода: "Не надо ли чего покрасить?.." И давай кухарке стихи читать… Зовут в комнаты — Клюев не идёт: "Где уж нам в горницу: и креслица-то барину перепачкаю, и пол вощёный наслежу", не помню, в чьих воспоминаниях". Мои знакомые дворники — были что Клюевы. Неудавшиеся и помятые. Стихи их были дурны, и знание иностранных языков не спасало.

Кто-то мне говорил, что эти дворницкие и котельные сохранили жизнь и творчество многих достойных людей. У меня, было, наоборот, сложное отношение к этому. Мне казалось, что дело обстояло как с эволюцией — в котельной ничего не сохраняется. И укрытие там — как изменение направления движения. И после того, как человек приживался в этом портвейновом тепле, от промежуточного звена в котельной вырастала обезьяна, а не человек. Человек растёт в другом месте.

Впрочем, одёрнул я себя, как-то это грубо получилось. Но суть именно такая — когда искусство выходит из котелен, мы получаем иной вид. Он вообще иной, а иногда кажется, что там всё сохранилось, и радостная низовая культура едет на электричке в Петушки, и сочинители стоят у пивного ларька, рассуждая, что настоящий писатель должен кончить жизнь под забором, на дне канавы, в обнимку с крысой — всё, кажется, сохраняет искомый язык и памятный цвет, но это не так.

Вся эта низовая культура не сохраняет, а изменяет. И на неё переносится опыт Шаламова, который говорил, что опыт лагеря — опыт отрицательный, вообще отрицательный.

Конечно, котельная лучше петли. Но опыт показал, что никакого нормального романа в котельной не было написано — тут происходит путаница личной судьбы и творческой. Это ведь разные вещи.

Я приветствую написание романов маргинальными личностями — могли бы себе пришить петлю внутрь куртки, да потом в неё топор вдеть. Другое дело, что романов этих читать невозможно. Эти примеры, как в случае с Довлатовым, известны: вот человек сидел в своём заповеднике, а как отменили их, стало не надо прятаться, то вышло, что тексты, которые он на воле пишет — ужасны. Нет, конечно, ловкий человек может потом переместиться в сытую страну и написать познавательный роман I lived in kochegarka, но это только при известном цинизме. Опыт показывает, что проку в этом не бывает.

Был один странный год, который состоял, казалось, из сплошного лета. Тогда ходил я пить пиво к палатке на углу — там все были знакомы. Было мне с пивунами пива покойно, потому что существовал в наших разговорах жёсткий кодекс поведения.

— Это дно, — говорила моя подруга. — А на дне всегда легко. На дне всегда просто, потому что ниже не опуститься, на то оно и дно.

— Да, но как ты знаешь, люди, достигнув дна, не пребывают на нём долго.

— Они надуваются через некоторое время и всплывают, — ответила она, и я вспомнил один из самых знаменитых диалогов об утопленниках в русской литературе:

— Утопленники всплывают?

— Если не привязывать груза, — спокойно ответил Янсен.

— Я спрашиваю: на море, если человек утонул, значит — утонул?

— Бывает, — неосторожное движение, или снесёт волна, или иная какая случайность — всё это относится в разряд утонувших. Власти обычно не суют носа. Роллинг дернул плечом.

— Это всё, что я хотел знать об утопленниках".

Много там всякого снизу — может и постучится кто-то снизу в это дно. Снизу там много всякого. И не надо радоваться, что на дне вечное лето, то это обнадёживает. Мне говорили, что в хорошую погоду количество самоубийств увеличивается.