Живой Журнал. Публикации 2017, октябрь-декабрь - Владимир Сергеевич Березин

оных. Затем коснулись искусства. Живопись, ваяние и зодчество сменяли друг друга. Обсудили и известный роман Тургенева.

Лишни ли лишние люди, модное слово «фригидность», война за проливы… Разговор скакал, как вестовой перед баталией.

Кушали, как обычно, — скромно, по-домашнему, но основательно и неторопливо.

Сперва подали грибочки, краснорыбицу и соленья.

Потом принесли горячих блинцов с икоркой.

За ними — уху.

Потом явилось жаркое.

Десертом я, впрочем, как будет ясно позже, манкировал. Незнакомые с ключницей гости попытались было перечить, да их быстро поставили на место. Знавал я таких молодых людей, что хотели выказать свой ум или, на худой конец, остроумие, лезли на рожон… Судьба их всегда печальна. Я давно понял, что в разговоре с Авдотьей-ключницей лучше слушать да кивать согласно. Многие мужчины начинают ерепениться, выпячивают грудь с двумя медалями за заграничный поход, стремятся показать начитанность и возвышенность — и что? Садятся в лужу.

Меж тем простота побеждает любое злословие. Хлопая рюмку за рюмкой, я счастливо подавил мужской гонор. (Не забыть дома отыграться на Агафье.)

Впрочем, я несколько раз пытался вставить историю о своих подвигах на Кавказе, да так и не сумел.

Оттого, признаться, беседа мне разонравилась.

Я решил поехать в поля, чтобы насладиться увяданием природы.

Незаметно выскользнув в переднюю, я надел свой расшитый кавказским узором темляк, повязал привычным узлом ментик и сел в доломан.

Селифан молодецки свистнул, и лошади понеслись.

7 сентября

Фенечка и её пирожки.

Сегодня я сказался больным, чтобы разобраться с рукописями. Услышав о моем недомогании, граф прислал Фенечку с пирожками. Феня — девушка правильная, весёлая и обходительная. Она принесла мне не только пирожки, но и копчёную свининку, паштет и две бутылочки зельтерской. В результате, разумеется, я не записал ни впечатлений от прогулки среди полей, ни своих мыслей о высоком. Да и вовсе ничего не успел сделать.

Просто ужас какой-то с этой Фенечкой.

8 сентября

Два гостя из города. Русская экономия. Представление в губернском собрании.

Снова зарядили дожди, и я принялся глядеть в окно, воздух за которым наполнился холодной моросью. «Унылая пора, — записал я в своём дневнике. — Очарование ли ты очей?..»

В такую погоду хорошо было бы вернуться к рукописям, да только духу моего не хватило, и я отправился во флигель к одному отставному чиновнику, что приехал из города со своим братом.

Как только я вошёл, так в ноздри мне ударил тот особый дух, что образуется в общежитии немолодых людей, что оторвались от семейного порядка. Однако в нашем Отечестве этот дух часто сочетается с возвышенностью — и по нему можно обнаружить страстные споры о будущем России, беседы о таинствах человеческой природы или разговор о ценах на урожай.

Меня бы удовлетворила любая из этих тем, и я храбро шагнул в комнату.

На столе стояло два графинчика.

Было видно, что городские гости уже изрядно напробовались водки на хрену, что так мастерски изготовляла ключница Авдотья.

Мне эта пара обрадовалась чрезвычайно, и старший брат сразу же предложил купить у него борзых. Борзых звали Расстегай и Разорваки. Глупые какие-то имена: ладно, второе хоть как-то напоминало что-то эллинское, античное, героическое… Но… Расстегай?

Мои собеседники хором утверждали, что ещё у них имелся Вылезай, да только что издох.

— Вылезай — какая-то благодушная кличка. Лучше — Растерзай, — заметил я.

Чиновник обтёр усы и как-то ловко перешёл со мной на «ты», хотя никакого брудершафту мы не пили:

— Этих собак нельзя продавать поодиночке в разные руки, не то случится беда и с хозяевами собак, и с ними самими. Но раз у тебя нет больше денег, я за этот рубль готов продать тебе меньшую собаку, а в придачу подарю тебе и остальных. Думаю, ты будешь доволен покупкой. Как ты уже слышал, первую собаку зовут Беги-неси-есть, среднюю — Растерзай, а самую большую — Ломай-железо.

— Сдается мне, батюшко, — сомневался я, — что ваш Растерзай-то подуздоват. Да-с.

Но тщетно я отказывался, оправдываясь отсутствием денег, — отставной чиновник норовил уже подарить мне борзых.

Спас меня слуга, вернувшийся с кухни с известием, что барин велели водки более не давать. Мои собеседники более ни о чём не могли думать (кроме русской литературы, разумеется).

— Умер ли русский роман? — сказал я тогда внушительно.

Городские гости переглянулись и тут же вцепились друг другу в волосья. Я поразился этой экономии: ведь обычные люди только начнут с романа, потом перейдут на нравственность, затем — к личностям, наконец — к долгам и только потом примутся драться; а тут дело было налажено без лишних реверансов.

И я пошёл на конюшню, где, по слухам, собирались сечь одного слепого за воровство вязаной шали.

Впрочем, вечером поехали в губернское собрание. Давали сцены из времён нашествия двунадесять языков. По сцене бродило множество юношей в неверных мундирах с одинаковыми эполетами и девицы в ночных рубашках. Они плясали, будто бы на балу, но случилось затемнение. Грохнул выстрел, за ним другой — и я начал сомневаться, верно ли, что стреляют холостыми. Подумалось: вот верный случай свести счёты с врагом — прилюдно и вместе с тем безнаказанно, якобы по случайности. Выстрелы утихли, и выбежали драгун с гусаром, исполнив танец с саблями. Всё было успокоилось, как вдруг из-за кулисы выскочил Русский Сцевола и принялся так отчаянно махаться топором, что у некоторых дам в первом ряду слетели шляпки.

Но вот Антихрист был посрамлён, басурманы изгнаны со сцены, а её запрудил русский народ в поддёвках и лаптях. Вывели и несколько чистеньких крестьянских детей с пустыми лукошками.

Все восславили Государя, после чего я вышел вон.

9 сентября.

Речь, произнесённая перед студентами. Державность и народность. Судьба пряника.

Чтобы я не скучал в дождливую погоду, граф позвал меня в город — рассказать студентам о высоком. Студенты меня всегда привлекали своей отчаянностью. Прохор однажды поймал одного такого у меня в спальне. Молодой человек рылся в секретере, пытаясь найти деньги. Мне самому это не удавалось и в лучшие годы. Чего уж говорить о чужом человеке!

Пришлось напоить несчастного сладким чаем.

Итак, я всегда любил молодежь — нам время тлеть, а им — цвести. Здравствуй, племя младое, незнакомое.

Швейцар принял мою шубу, я взбежал по чугунной узорчатой лестнице и увидел своих подопечных. Ей Богу, вид у них был хуже, чем у бурсаков. На задних скамьях зазвенело покатившееся стекло, и кисло пахнуло притушенными самокрутками.

Несмотря ни на что, я начал. В произнесении речей перед