Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

1991 по 1995 год, потому что сам занялся издательским делом. Когда вернулся к литературе, хотелось делать что-то нетрадиционное, но на меня уже был наклеен ярлык "писатель-фантаст". Да и все друзья, в том числе издатели, остались в этой же сфере.

Я отметил свое возвращение двумя вещами, совершенно разными. Во-первых, повесть-сиквел "Вторая попытка" в сборнике "Миры братьев Стругацких. Время учеников", 1996 год. Стругацкие — это, по-моему, часть русской классики, наследники Гоголя и Булгакова, а не Беляева и Ефремова… Я у Стругацких многому учился, и вот, выбрав "Гадких лебедей", написал к ним продолжение. И многие говорили, что стилизация вышла наиболее точной, а значит — удачной.

Может, это и сыграло свою роль, когда искали соавтора для Гаррисона. Весной 1997 года мне позвонили из издательства "ЭКСМО" и сообщили, что есть такой проект. Вообще, сначала думали продолжать не "Мир Смерти", а "Стальную Крысу". Я сразу согласился: интересно же! Но выяснилось, что Гаррисон "Крысу" продолжит сам, а вот "Мир Смерти" готов поручить российскому коллеге. Причём, мэтр настаивал именно на соавторстве, ему не хотелось, чтоб это был литературный негр, безвестный и бесфамильный. Он написал завязку первого романа, я это дело продолжил и в сокращенном переводе отправил ему. Гаррисону понравилось. Так появилась наша первая общая книжка.

— А было прямое общение?

— Ну, напрямую я с ним общался только по e-mail. А так — у него есть литагент в России — Александр Корженевский. В мае 1998 года Гаррисон был в Москве — мы пообщались немного, не по работе. Книги обсуждаем в письмах.

Вот, например, во втором романе я обвенчал героев в католическом храме. Гарри пришёл в ужас и сказал, что в его мире будущего нет места католицизму. По-моему, он атеист, и все религии ему до фонаря, но католицизм его пугает как самая мощная мировая конфессия. "Пусть будет все что угодно, только не костел!" Я мягко ушел от этого, описал усреднённый христианский храм.

А так, в этих романах, конечно, на восемьдесят процентов мои идеи и моя стилистика. Второй получился самым моим, потому что, ожидая очередного синопсиса, я уже слишком много написал, и полученный от соавтора сюжет ухнул сразу в третий роман — вот в нем Гаррисона намного больше.

— А идеи перевода не было?

— У меня была мечта, чтобы всё это перевели на английский и там издали. По-моему американцам будет интересно. Я как-то залез на сайт фэнов Гаррисона, а они даже не подозревают, что в России существует продолжение "Мира Смерти". Они по-русски не читают. Но это все мечты. Гаррисон на прямые вопросы отшучивается, мол, в Америке говорят, что фантастику не могут писать во-первых: женщины, во-вторых, не-американцы, и, в-третьих, кажется, гомосексуалисты… Это чья-то идиотская шутка, по-моему, Гаррисон, ссылался на Кингсли Эмиса, но ключевое утверждение в ней — второе. И это видно по тиражам. Тиражи таких колоссов как Лем, Стругацкие в переводах на английский несравнимы с "родными" американскими фантастами.

— Сдаётся мне, что современная фантастика — не роман-странствие, всё действие заперто в ограниченном пространстве. Уменьшается доля махания саблями, и увеличивается доля дочек губернатора в повествовании. То есть от странствия-боевика сюжет стремится к мелодраме.

Странствия кончились. Тема исчерпана. Продолжения Гаррисона становятся монотонными и изотропными…

— Я когда начинал это дело, спрашивал, на сколько книг оно рассчитано. Но мне сказали — неизвестно. И каждый раз я спрашивал: можно ли ставить точку? Но мне говорили, что хвостов рубить нельзя, что волк никогда не съест зайца и т. п. Сейчас все как-то заглохло. По причинам скорее коммерческим. Если бы не 17 августа, сейчас продавалась бы четвёртая книжка. Я готов был сделать ее завершающей. Все-таки у нас не "Том и Джерри". Но кто знает, как еще все повернется…

— А почему у современной фантастики нет картин гармоничного будущего? Почему вся она — сплошь антиутопии?

— Не согласен. Даже "у них" были светлые картины. У Кларка, например, у Азимова. Очень живуча идея, что человечество строго по Циолковскому расселившись по Вселенной, начнёт деградировать. Но всё равно далеко не везде, и это не беспросветный мрак.

— А вот почему-то будущее снабжено жутким количеством катаклизмов. Нет, хочется не борьбы лучшего с хорошим, а гармонического социального мира. Почему всюду руины цивилизации?

— Э-ээ… Наверно, о катаклизмах и писать, и читать интереснее. И, вообще когда думаешь о человечестве, приходишь к грустным выводам. Умножая знания, умножаешь скорбь, и всё такое прочее. А потом фантастика шестидесятых рождалась в обстановке изумительной общественной эйфории — полёты в космос, торжество науки. Протяни руку — и коснёшься Марса… Теперь понятно, что не всё так просто и фантастика погрустнела. Но утрата эйфории это тоже в каком-то смысле неплохо. На этом фоне было особенно интересно работать вместе с Гаррисоном.

— А все-таки будет еще одна книжка?

— Весной я бы сказал точно: не будет. А сегодня вновь забрезжила какая-то надежда. Наши книги пережили кризис, они допечатываются, продаются. Народ ждет продолжения. Может еще и не один "Мир Смерти" появится. А для меня было очень важно сделать эту паузу. Я ведь работал в бешеном темпе: за календарный год написал три больших книги, а теперь вот вернулся к старым замыслам, не торопясь закончил роман "Молчание Ясеня". Это вторая часть трилогии. Первая появилась сначала как детектив, под этаким джеймсбондовским названием "Причастных убивают дважды", а потом уже в авторском варианте, как фантастика — "Спроси у Ясеня". Но это и не то и не другое. Просто роман. "Причастные" — это такая всемирная спецслужба (что само по себе банально), состоящая из "поэтов и честных людей" (что уже совсем не банально). Мне сказали потом: "Да это ж Головачёв наоборот!" "В каком смысле?" — не понял я. "В политическом. Головачёв — типичный державник и патриот, а твой роман сугубо антидержавный".

А вообще очень грустно, когда тебя называют новым Головачевым или "Антиголовачевым". Мне как-то больше импонирует писать под Достоевского и Фолкнера. Но в какой серии издаешься, по такой шкале и оценивают. К счастью, я не совсем одинок в своем цеху. Обожаю, например, прозу Вячеслава Рыбакова и Андрея Измайлова. И никакая это не фантастика и не детектив, под какими бы чудовищными обложками на издавалась — просто хорошая литература.

Извините, если кого обидел.

18 января 2009

История про Александра Гольдштейна

Собственно, это разговоры с Александром Гольдштейном в марте 1998 года. Фотографию я стащил из газеты "Книжная витрина". Ума не приложу, куда делась моя съёмка.

— Скажем несколько слов