Перед лицом закона - Иван Абрамович Неручев

Иван Ильич передал дело в суд, выставив в качестве свидетельницы Галину Викторовну Беседину. Все трое — Иван Ильич, Маргарита Сергеевна и Галина Викторовна — с большим душевным напряжением готовились к судебной процедуре. Особенно тяжелой была для них ночь накануне суда.

«…Что сказать вам, товарищи судьи, как полномочным представителям государства, народа? Кому предъявить первый счет — ей или самому себе? Начну все же с себя… Да, я полюбил красивую женщину, забыв, что красоту человека надо понимать как красоту сердца, как красоту деяний. Хочется, чтобы у каждого из нас все было красивым — каждая мысль, каждый поступок. Я стремился не отступать от этого закона, жену любил, был верен ей, хотел, чтобы она была счастлива. Но не могу я любить человека, которому чужды элементарные человеческие чувства. Женщина, способная так жестоко поступить с любовью мужа, так чудовищно обманывать его, — недостойна любви и человеческого уважения».

Иван Ильич прервал свои размышления. Утро вечера мудренее… Надо сделать все, чтобы уснуть крепким сном. Завтра в суде он никаких речей произносить не будет, расскажет просто все, что случилось. А там пусть решают, на то они и судьи, мастера своего дела…

Маргарита билась в отчаянии:

«…Во многом я уже искупила свою вину, искупила горем, страхом.

Убедят ли эти мои слова судей? Боюсь, что нет. Не поверят мне… Что бы я теперь ни говорила, будут думать, что я лгу… Но, поверьте, устала я лгать, и ложь, кроме горя, ничего мне не дала. Да и раньше я лгала из страха быть разоблаченной, из страха потерять мужа…

Я признаю все, в чем обвиняет меня муж, но никогда не признаю одного: неправда, что я не любила Ивана Ильича. О любви к нему в свое время я говорила Гале, свидетельнице, не думая, что она будет когда-либо моей обличительницей. Пусть свидетельница ответит — мучилась ли я чувством ревности? Уверена, Галя подтвердит тогдашний искренний стон моей больной души… Вот видите, все подтвердила. Тогда я продолжу: значит, я говорю правду. Значит, я не совсем конченый человек, нет, не совсем…

Вы хотите знать, когда у меня возникло намерение бросить ребенка? Ваша воля верить мне или нет, но я затрудняюсь точно ответить на этот вопрос… Я думала склонить мужа, чтобы он взял меня с собой в новую экспедицию, надеялась в конце концов уговорить его. А когда потеряла надежду, в сознание вклинилось ужасное. Сначала я испугалась и отогнала позорную мысль. Однако некоторое время спустя она снова вернулась ко мне, и еще сильней, еще навязчивей: «Подкинь ребенка, подкинь, иначе потеряешь любимого, потеряешь то, что для тебя — жизнь».

Купе я оставила спокойно, но как только тронулся поезд, мне стало дурно… Очнулась я в незнакомом помещении. Мне захотелось крикнуть: «Остановите поезд! Спасите ребенка! Спасите меня!» Но я не сказала этих слов. Стала снова лгать… С тех пор во мне все время жили два человека: верная, любящая жена и лживая, трусливая женщина. Да, граждане судьи, лживая и трусливая! О себе как о матери я и не говорю. Это моя трагедия. Во мне спят материнские чувства, что-то их сковывает, глушит. Вы разве не встречали женщин и мужчин, подобных мне? Я говорю о людях, которые живут бобылями, пустоцветами, исключительно в свое удовольствие… Да это же слова Ивана Ильича — ими он часто терзал меня, настаивая на ребенке. Боюсь, что он скажет мне их на суде. Что я отвечу на них? Я потеряла ребенка из-за любви к мужу. Во имя своей любви я многим пожертвовала. Иногда мне хотелось признаться, разыскать ребенка, но у меня не хватало сил. Что же я еще скажу суду? О чем просить? На что рассчитывать? На прощение? Я хорошо знаю мужа — он никогда мне этого не простит. Своей исповедью я хочу добиться одного: пусть Иван. Ильич знает, что я любила его… И с этой не понятой им любовью покину зал суда, а может быть, и… жизнь».

Маргарита уснула. Сон тревожный. Через два часа он прервался, и снова думы, думы…

«Судите меня, люди, судите строго, но поймите мою душу, мою трагедию: у меня не хватало душевных сил излечиться от ревности. Броситься в моем положении в тундру, не считаясь ни с какой опасностью… Да найдите вы другую женщину с такой решимостью, с таким самопожертвованием из-за любви!.. Но ребенок, ребенок — он заслоняет все: муж не простит мне моего безумного поступка, никто мне его не простит… Так к чему же тогда все эти мои стенания?! А к тому, что где-то в глубине моей души таится надежда: «А вдруг!..» О! Тогда я была бы иной, к нам вернулось бы настоящее, большое счастье, оно было бы вечным, радостным… клянусь, клянусь, клянусь… Поздно: я пропала…»

Иные, более трезвые мысли владели в эту ночь Галей:

«…Что ожидает меня? Положение нелегкое… Но мне есть что сказать, я предъявлю свой счет… Главное для меня — судьба Верунчика, за нее-то я и буду бороться.

Она, эта женщина, сама, совершенно добровольно отказалась от материнства, от своих прав на дочь. Я же совершенно добровольно приняла их на себя. Спрашивается: кто из нас мать? Простите за резкость: эта красавица-урод всю свою жизнь думала только о себе, о своем благополучии; я же, взяв на себя попечение о девочке, делила с нею радости и горести. Так кто же из нас мать?!

Ребенок не знает этой женщины, не видел от нее ласки, внимания, заботы, для него она чужая! А я? Вся моя жизнь и жизнь Веры слиты воедино, мы — родные. Нас разъединить можно только грубой, бесчеловечной силой… Спокойней, Галина Викторовна, спокойней! Видимо, суду нужно от вас нечто другое. А что? Право, не знаю. Трудно мне быть более рассудительной. Раньше я презирала эту красавицу, а теперь нет на свете более ненавистного человека, чем она. И за это меня никто не осудит. Но сдается мне, что не в ней сейчас главная опасность для нас с Верой. Более опасен Иван Ильич! Он, как отец, в любое время может забрать девочку… Так ли это? У родной матери при разводе нельзя отнять ребенка, — понятно, если она мать. Но разве у меня — можно? Где же тогда справедливость? А может быть, он еще простит жену… Нет, нет и тысячу раз нет!»

На судебном заседании Иван Ильич был предельно сдержан. Здоровая, дружная семья — мечта каждого честного человека. Мечтал и он о такой семье и, когда женился, казалось,