Мордехай Рихлер - В этом году в Иерусалиме

— Сколько вы хотите? — спросил я водителя.

— Мы что, жениться собираемся? Нам что, раввин нужен? Вот завтра и договоримся о цене.

Мы договорились здесь и сейчас за пятьдесят израильских фунтов, то есть примерно за семнадцать долларов.

— В Канаде, — сказал водитель, когда мы назавтра утром отправились в путь, — у вас наверняка свой самолет.

— К сожалению, нет.

— Но у многих канадцев свои самолеты. — Он был обескуражен. — Скажем, у одного из десяти.

— Даже не у одного из десяти тысяч.

— Вы что, думаете, я с вас больше возьму?

Ездил он — что здесь в порядке вещей — на старом раздолбанном «де сото» с дребезжащими окнами и помятыми крыльями.

— По уровню несчастных случаев на дороге, — похвастался он, — мы на втором месте в мире после Японии.

Я присвистнул — был впечатлен.

— И при том, — добавил он, — учтите, что у нас пьяные за руль не садятся. Ну а в Канаде у вас наверняка «ягуар»?

— В Канаде я когда-то водил такси. Как вы.

— Можно я буду по дороге подхватывать пассажиров? Я бы с вами делился.

— Нет.

«Гешер-а-Зив» на первый взгляд смахивал на летний лагерь в Лаврентийских горах. Главная столовая, административные и общественные здания, тенистые дорожки, ведущие к домикам. Кибуц в 1949 году построили на месте старого лагеря отдыха английской армии члены «А-Боним», приехавшие из Канады и США, вместе с сорока сабрами. Меня повели в дом канадской семьи Меира и Деборы Шлоссберг, где мне оказали радушный прием. Распорядительная Дебора, мать троих мальчишек, носила брюки и мужские ботинки. Меир — он заведовал индюшачьей фермой — вернулся домой, еле волоча ноги.

— На седер ожидается больше сотни гостей, — сказал он.

В Песах мы празднуем наше освобождение из Египта. На седере отец семьи читает вслух из «Агады», начинает он так: «Мы были рабами в Египте…» Младший член семьи — таков обычай — задает четыре вопроса, и первый из них: «Чем отличается эта ночь от всех остальных ночей?» Кибуцники уже не один год экспериментируют — пытаются ввести более воинственный вариант «Агады», в вариант этот включены новые израильские песни и кое-какие события недавней истории. Но с течением времени кибуцникам этот вариант стал нравиться все меньше, и мало-помалу они возвратились к традиционной «Агаде».

Седер в «Гешер-а-Зиве» замечательно вел Билл Кофски из Монреаля. После трапезы сделали перерыв на час — это дало возможность уложить детей спать и убрать со стола. Меня пригласила к себе на кофе с пирожными американская чета. Жена Давида сказала:

— Есть вещи, которые нельзя осовременить. И знаете, чего мне здесь недостает? Отцовских шуток.

Давид и его жена трудились, не зная отдыха. Я спросил: не досадуют ли они на наезжающих нахлебников вроде меня.

— Да нет, если они не снимают кино в столовой, мы ничего против них не имеем. Мы им что — обезьяны в зоопарке?

Билл Кофски, сдержанный, умный, ему хорошо за тридцать, — старожил «Гешер-а-Зива», он здесь с 1949-го, с основания кибуца. Жена у него американка, у них двое детей. В «Гешер-а-Зиве» дети живут вместе с родителями — это серьезное отступление от традиционного распорядка кибуцной жизни, за их опытом пристально следят другие кибуцы.

— Первоначально, — сказал Кофски, — считалось, что мы должны создать нового человека для нового общества, а раз так, детей необходимо обособить от родителей: ведь у тех ментальность людей, выросших в гетто. Мы могли бы, сами того не желая, испортить детей. Лучше предоставить их воспитание учителям. Тем не менее почему-то, — сказал Кофски, подкидывая сидящего на его коленях ребенка, — ничего из этого не вышло. Другие кибуцы хотели бы последовать нашему примеру, но им потребовалось бы пристроить дополнительные комнаты, а деньги не всегда удается выкроить.

Сто двадцать основателей «Гешер-а-Зива» первый год ютились в палатках. На другой год — им все еще приходилось расчищать поля, так что ни о каком доходе и речи быть не могло, — они переселились во времянки, а еще через год заняли деньги и построили настоящие дома.

— И это положило начало нашим финансовым трудностям, — сказала Дебора. — Мы до сих пор выплачиваем проценты за наши дома.

Когда молодому, еще не зарекомендовавшему себя кибуцу требовался заем, они вынуждены были обращаться на черный рынок, а там деньги давали под высокий процент, вплоть до тридцати процентов в год. Займом на строительство домов дело не ограничилось, понадобились деньги на покупку оборудования, на страхование на случай неурожая.

— В итоге, — сказал Кофски, — теперь мы пятую часть дня работаем на проценты.

Имеются у «Гешер-а-Зива» и другие существенные трудности, кроме процентов.

— Во-первых, — сказал Кофски, — большая текучесть людей. Скажем, приезжает к нам новичок с женой, с детьми, ну мы, глядишь, и домик для него построим, а уж детей его наверняка будем и одевать, и учить. Раньше чем через полгода ничего путного от новичка в поле ожидать не приходится, и эти полгода не работает и другой парень, тот, кто должен его натаскать. Ну ладно. А пройдет полгода, глядишь, этот парень возьми да и вернись в Канаду или переберись в город… Или, скажем, мы решим заняться хлопком. Выучим парня, и вот он уже дока в этом деле, а через год он смылся — и мы со своим хлопком пролетаем.

Даже та модифицированная версия социализма, которая практикуется в кибуце, обходится недешево. Так как, во всяком случае в теории, все члены кибуца равны, на посты, связанные с властными полномочиями (секретарь, надзиратель на ферме), они выбираются на ограниченный срок. Предполагается, что эта система предотвращает разделение кибуца на два класса — работников и начальников.

— Однако результат, — сказал Кофски, — не оправдал наших ожиданий. На обучение секретаря нужно полгода, и что же: проходит год и нате вам — обучай следующего. Производительность падает. Вдобавок, невзирая на наши усилия, на более важных и ответственных постах оказываются все те же люди.

Как и многим другим кибуцам, «Гешер-а-Зиву» не удалось хорошо заработать сельским хозяйством: оно слишком зависит от дешевой рабочей силы во время сбора урожая, поэтому кибуц стал изыскивать возможность заработать промышленным производством, а порой и нанимать работников, что является безусловным отступлением от кибуцных устоев. Один из англосаксонских кибуцев «Урим» завел фабрику, изготовляющую ножи. «Гешер-а-Зив» намеревается наладить производство индюшачьих сосисок и вдобавок строит отель для туристов — ОТДОХНИТЕ НЕОБЫЧНО: ПОЗНАКОМТЕСЬ С ЖИЗНЬЮ КИБУЦА — и возлагает на него большие надежды.

Удручает кибуцников и то, что авторитет их упал.

— Раньше, — рассказывала Дебора, — мы могли пойти в город, как есть, люди нам завидовали, гордились нами, показывали друг другу: «Вон кибуцник идет…» Не то что сегодня. Сегодня на нас смотрят как на чудаков. И перед выходом в город мы хочешь не хочешь, а принаряжаемся, наводим марафет.

Кофски сказал:

— Прежде нас считали элитой; сегодня — деревенщиной. Вы, говорят горожане, сбросили с плеч свои заботы-хлопоты. Вы работаете по восемь часов в день, вас и кормят, и беспокоиться вам не о чем, за вас другие беспокоятся.

Жизнь в кибуце, где пытаются свести концы с концами, чаще всего вполне спартанская. Хаверим работают, не покладая рук. У их ферм, помимо повседневных задач, есть и дальний прицел. Обычно их основывают в малонаселенных районах, где стратегические интересы Израиля требуют новых поселений.

Канада, которую Кофски покинул, нимало его не интересует.

— Что там в Монреале? Разросся, наверное, только и всего. Так и так все мои друзья в Израиле. Вы небось считаете нас шовинистами. Нас интересует, что происходит в нашей стране, и мы хотим знать о ней буквально все. И как называются разные цветы и птицы, и ее историю.

На следующий день после седера в «Гешер-а-Зиве» праздновали Омер Хаверим[309], гости и дети забрались на разукрашенные цветами трактора и по рытвинам и ухабам стали объезжать одно за другим поля «Гешер-а-Зива». Группа горланила зажигательные песни, мы катили по пшеничным и хлопковым полям, банановым плантациям, мимо мастерских и кладбища и в конце концов остановились на поле, где со всеми полагающимися ритуалами сжали первый сноп пшеницы. Торжества эти, увы, носили натужно фольклорный привкус. Визитеры, молодежная группа «А-Боним», американцы в йеменских рубашках, построили помост и сплясали на нем танец урожая под аккомпанемент одной-единственной флейты. Эти селянские потуги никак не сочетались с майками Сиракузского университета и шортами, в которых ходили остальные ребята, а также с жужжанием кинокамер: они без передыха снимали друг друга.

В «Гешер-а-Зиве» никто не считал, что туристский отель, строительство которого близилось к завершению, — предвестник разложения.