Перед лицом закона - Иван Абрамович Неручев

из-за твоей жадности. Прояви еще и еще раз (осталась самая малость) свою доброту, ничего не жалей даже в мыслях. Пожалеешь — будет беда, счастье твое уйдет и деньги пропадут. Может тогда быть и хуже. Антон заставит бегать под землей от кладбища до Ладожского озера, пока дух из тебя не вылетит…

Пришли на кладбище (это было в ноябре). Сыро, темно. Время — начало одиннадцатого вечера. У какого-то сооружения (видимо, это был склеп) мелькнула фигура. Что-то басовито сказала, кажется не по-русски, Заремова ответила тоже не по-русски. Потом они стали говорить по-русски. Антон предложил Малютиной прийти сюда же в три часа ночи без сопровождающих: дух любит смелых и решительных. На кладбище вторично не пошла: впервые закралось сомнение, поняла грязный замысел Антона. Вот и все.

Малютина сама и по собственной инициативе подвела итог своей беде:

— Все это теперь больно и очень глупо, дико! Теперь вспоминаю все свои мытарства, как кошмарный сон. — И обратилась к публике: — У вас же, люди, у своих товарищей по работе прошу: простите меня!

Перед судом проходит еще семь свидетелей: обманутых Заремовой. Те же приемы и методы. Суммы «гонорара» не такие высокие, как у Малютиной. И Антон нигде не фигурирует.

Допрашивается девятая, последняя свидетельница, Петлина. На нее многие смотрят с удивлением: по виду не цыганка, а говорит с сильным цыганским акцентом. С Заремовой несколько раз пыталась заговорить по-цыгански, но судья призывал ее к порядку: судопроизводство идет на русском языке, который отлично знают и подсудимая, и свидетельница… Курский выясняет, что за женщина эта свидетельница. Оказалось, что она с детства в цыганском таборе. Как она туда попала, на это ответить никто не может. Во всяком случае, от Петлиной это скрывают, сама же она думает, что ее малышкой похитили цыгане у каких-нибудь богатых родителей, которые не сумели или пожалели дать за нее требуемый выкуп…

С появлением Петлиной в зале подсудимая встрепенулась и выкрикнула в ее сторону несколько злобных слов, кажется ругательств. Курский предупредил Заремову о недопустимости каких бы то ни было выпадов против свидетельницы. При допросе Петлиной без особого труда была установлена их старая взаимная вражда… Заремова в свое время приютила Петлину, дала ей у себя угол, а муж подсудимой сошелся с нею. Чтобы устранить соперницу, Петлина донесла на нее, и Заремова была арестована за мошенничество.

Судебное следствие подходило к концу. Досаду вызывали и у суда и у прокурора два немаловажных вопроса, которые хотелось бы прояснить: кто же такой, в конце концов, Антон и каковы секреты гаданья? Подсудимая не хочет объяснить свои фокусы с иглой и прочее, видимо надеется, что они ей когда-нибудь пригодятся, или боится своих сородичей.

Заремова настойчиво утверждает, что она, кроме имени, ничего об Антоне не знает, что он сам ввязался в это дело с Малютиной, потому его и нет в остальных случаях. Как быть с методами шарлатанства? Их надо раскрыть, обязательно надо! Если не раскрыть их, роль показательного процесса понижается.

Долго и настойчиво штурмуют по этим вопросам Заремову Курский и Глаголева. Адвокат тоже не отстает: пытается убедить подзащитную, что ее чистосердечное раскаяние принесет ей благо.

Заремова нагловато обращается к Глаголевой:

— А что скажет о скидке, о снисхождении прокурорша?

— Этот вопрос решит суд, — уклончиво отозвалась Глаголева. Она была сурово настроена к подсудимой.

Заремова перевела свой взгляд на Курского:

— Что ж, пусть тогда скажет судья. И как же?

— Вашу судьбу будет решать суд: я и народные заседатели. Во всяком случае, чистосердечное признание своей вины и полное раскрытие всех обстоятельств дела вам не повредят. Ваш адвокат правильно разъяснил вам закон.

Наступила продолжительная пауза. Курский терпеливо ждал. Он понимал, что подсудимая смолкла не случайно: в ней шла борьба. И неспроста она сейчас нет-нет да и вскинет большие напряженные глаза на зал и, возможно, на Антона. Курский предложил подсудимой перерыв, но она поспешно и решительно от него отказалась. Резко тряхнула головой и сказала:

— Давай, судья, буду рассказывать. Я хочу на свободу!

Она призналась, что давно занимается гаданием и что все эти свидетели обмануты ею. Подробно рассказала о том, как запутывала доверчивых женщин.

Фокус с иглой. Игла краснела от медного купороса. Купорос растворялся в воде, этой водой смачивалась тряпочка, которая была у нее приготовлена заранее, к моменту встречи с какой-нибудь очередной жертвой. Достаточно иглой прикоснуться к такой тряпочке, и игла через несколько секунд покраснеет.

С яйцом она поступала так: шприцем высасывала оттуда содержимое, несколько расширяла отверстие и спускала в скорлупу червя, затем снова заполняла скорлупу жидкостью, а дырочку искусно замазывала смесью клея с мелом. Искательницы счастья носили под мышкой, конечно, цельное яйцо, которое впоследствии незаметно подменялось «волшебным».

Коронным был фокус с появлением на бумаге в эмалированной миске (можно и в глубокой тарелке) под водой той или иной надписи. Надо взять серый плотный лист бумаги, написать на нем твердым химическим карандашом нужные слова, их трудно заметить, особенно при плохом освещении. В воде через некоторое время надпись проявляется. Заремова обратилась к Курскому с просьбой снабдить ее необходимым сырьем, — мол, сейчас она все эти чудеса покажет тем, кто их не видел. Суд удовлетворился объяснением, фокусы теперь ни к чему.

Заремова перевела дыхание, шумно вздохнула, опустила глаза.

— А как же с Антоном? — осторожно напомнил Курский.

— С Антоном? — переспросила Заремова и сразу же добавила: — Про Антона я сказала все, что знала.

И больше ни слова. Видимо, Заремова или боялась Антона, его мести, или хитрила. Но ничего не поделать.

— Желают ли стороны дополнить чем-либо судебное следствие? Тот же вопрос и к подсудимой.

Глаголева сказала:

— У меня есть вопрос к Заремовой… Скажите, подсудимая, вы женщина, так сказать, в расцвете сил. Почему же вы ни одного дня не работали по найму?

— Я работала на мужа. Разве это не работа?

— Не та работа. И ваше мошенничество — не работа. Вы, конечно, понимаете, о чем я говорю, какую работу имею в виду?

— Но вы не понимаете нашей жизни, не знаете наших мужчин. У нас ведь все по-иному. Потом я больна, даже очень больна, и меня никто бы не взял на работу.

Из зала послышался резкий голос, его подал человек лет двадцати пяти, поднявшись со скамьи во весь свой могучий рост, — черноволосый, с пышной до плеч шевелюрой, черноглазый, смуглый:

— Зачем врешь, Соня! Не надо врать, дуреха… Не хотела ты работать, когда я тебя позвал на наш завод.

Молодой цыган сел. В зале зашумели. Трудно было понять, все ли одобрили честную