Живой Журнал. Публикации 2014, январь-июнь - Владимир Сергеевич Березин

было в том, что на собрании в Академии шла речь об избрании новых почётных членов (интересно, что источники розно называют их фамилии — среди них Аракчеев (в версии советского журнала "Техника молодёжи" графа Гурьева, Кочубея и Хвостова.

Причиной называли близость кандидата императорской особе. И вот Лабзин произнёс свой знаменитый контраргумент: "Так давайте выберем в Академию кучера нашего Государя Илью Байкова — он не только близок к Государю, но и сидит впереди него.

На том и кончилась академическая деятельность масона и мистика — он поехал подальше от столицы, на волжские берега.

С тех пор в пересказах менялись имена, Академия художеств превращалась в Академию наук и обратно.

Смысл остаётся прежним.

В давние времена эту историю рассказывали так: «В Академии ежегодно, пред публичным ея открытием в сентябре, всегда избирали почетных членов, и предварительно собирался совет из некоторых профессоров в присутствии президента и вице-президента; но это было не формальное заседание и не перед зерцалом в конференц-зале. Присутствующее, разсуждая, разговаривая, ходили по залу. Подобное происходило в 1822-м году: каждый профессор предлагал к избранию лицо, которое считал достойным; вот предлагает Мартос Кочубея и ещё не упомню кого; вице-президент возразил, что Кочубей для Академии ничего полезнаго не сделал, другое дело Аракчеев он делал большие заказы в Академию, а Кочубей ничего подобнаго не делал, на что ему отвечали: «Да он близок к государю». — «О, если так, то надобно выбрать Илью кучера, который так близок к государю, что хранит его жизнь». (Лайкевич С. А. Воспоминания // Русская старина. 1905. Т. 124. № 10. С. 188–189.

Извините, если кого обидел.

20 февраля 2014

История про то, что два раза не вставать (2014-02-20)

Извините, если кого обидел.

20 февраля 2014

История про то, что два раза не вставать (2014-02-21)

Извините, если кого обидел.

21 февраля 2014

История про то, что два раза не вставать (2014-02-22)

Извините, если кого обидел.

22 февраля 2014

Голем (День советской армии, 23 февраля) (2014-02-23)

Восстание догорало. Его дым стлался по улицам и стекал к реке, и только шпиль ратуши поднимался над этим жирным облаком. Часы на ратушной башне остановились, и старик с косой печально глядел на город.

Восстание было неудачным, и теперь никто не знал — почему, это был хлеб для историков будущего. Чёрные танки вошли в город с трёх сторон, и битый кирпич под их гусеницами хрустел, как кости.

Капитан Раевский сидел в подвале вторые сутки. Он был десантником, превратившимся в офицера связи.

Раевский мог бы спуститься с остальными в сточный канал, но остальные — это не начальство. Остальные не могли отдать ему приказ, это был чужой народ, лишённый чёткой политической сознательности. Капитан Раевский был офицером Красной Армии, и, кроме ремесла войны, не имел в жизни никакого другого. Он воевал куда более умело, чем те, что ушли по канализационным коллекторам — и именно поэтому остался. Он ждал голоса из-за реки, где окопалась измотанная в боях армия и глядела в прицелы на горящий город.

Приказа не было три дня, а на четвёртый, когда радист вынес радиостанцию во дворик для нового сеанса связи, дом вздрогнул. Мина попала точно в центр двора. От рации остался чёрный осколок эбонитового наушника, а от радиста — куча кровавого тряпья.

Теперь нужно было решать что-то самому. Самому, одному.

До канала было не добраться, и вот он лез глубже и глубже в старый дом, вворачиваясь в щели, как червяк, подёргиваясь и подтягивая ноги.

Грохот наверху утихал.

Сначала перестали прилетать самолёты, потом по городу перестала работать дальнобойная артиллерия — чёрные боялись задеть своих.

Но разрывы приближались — видимо, чтобы экономить силы и не проверять каждую комнату, чёрные взрывали дом за домом.

У Раевского был английский «стен», сработанный в подпольных мастерских из куска водопроводной трубы. Он так и повторял про себя — водопроводная труба, грубый металл, дурацкая машинка — но к «стену» было два магазина, и этого могло хватить на короткий бой. Застрелиться из него, правда, было бы неудобно.

И вот Раевский начал обследовать подвал. На Торговой улице дома были построены десять раз начерно, и на каждом фундаменте стоял не дом, а капустный кочан — поверх склада строился магазин, а потом всё это превращалось в жильё. Прошлой ночью он нашёл дыру вниз, откуда слышался звук льющейся воды — но это было без толку — там, среди древних камней, могла течь вода из разбитого бомбами водопровода или сочиться тонкий ручеёк древних источников.

Так на его родине вода текла под слоем камней, и её можно было услышать, но нельзя пить.

И теперь воды у него не было. Вода кончилась ещё вчера.

И вот он искал хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Раевский начинал воевать у другой реки, и сидя два года назад в таком же разбитом доме, понял, что жажда выгонит его под пули.

Жить хотелось, но воды хотелось больше. Это было то, что называлось жажда жизни, и Раевский, выросший у большой реки посреди Сибири, знал, что без воды ему смерть. Он боялся жажды, как татарина из своего давнего кошмара.

Про татарина ему рассказала старая цыганка, сидевшая на рельсах с мёртвым ребёнком на руках.

— Тебя убьёт татарин, — сказала цыганка Раевскому, когда он остановился перед ней на неизвестном полустанке с чайником в руке.

— Тебя убьёт татарин, — сказала цыганка. Один глаз у неё был закрыт бельмом величиной с куриное яйцо, а другой, размером с пуговицу, смотрел в сторону. Она сказала это и плюнула в мёртвый рот младенца. Тогда младенец открыл глаза и улыбнулся.

После этого цыганка потеряла к Раевскому интерес.

Эшелон тронулся, и Раевский, слушая, как в ухо стучат колёса, ругался до вечера на глупую старуху. Он видел настоящего татарина только раз — когда в детстве оказался с отцом на Волге.

Детство не кончалось, и мальчику не было дела до службы отца. Отец, когда их пароход, шлёпая колёсами, подвалил к неизвестной пристани, сошёл, чтобы передать кому-то бумагу, важную и денежную.

Мальчик ёжился на весеннем ветру, вода стояла серым весенним зеркалом,