Леонид Ленч - Месяц в демократической Германии

Грандиозных развалин, обгоревших каменных коробок, зловещих пустырей и «косметических» скверов в Берлине, однако, еще очень много, и они придают мрачный колорит городу, всегда отличавшемуся некоторой суровостью своего облика. «Помни о войне!» — кричат обугленные камни Берлина. И инвалидов в Берлине много! Безногие, безрукие, слепые, на костылях, в автоколясках, они бросаются в глаза среди потока прохожих.

Первое время я жил в Берлине на площади Тельмана в гостинице «Ригерунг». Из окна своего номера я видел границу и зеленый холмик-шиш — остатки имперской канцелярии и личного бункера Гитлера. Сначала нас с женой это занимало и даже развлекало. Подойдешь к окну, скажешь нечто глубокомысленное: «Подумать только, вон там «он» сидел в своей бетонной норе» — и услышишь в ответ не менее глубокомысленное: «И вот все, что от «него» осталось!..» Потом это стало надоедать и даже угнетать. Появилось ощущение, что пошлая гитлеровская физиономия с его усиками и идиотской челкой на лбу слишком уж часто заглядывает к нам в окно. Я не выдержал и сбежал в отель «София» на Фридрихштрассе.

В школьных учебниках ФРГ, как мне говорили берлинские друзья, про Гитлера сказано лишь, что был, мол, такой имперский канцлер, который построил автострады и уничтожил безработицу. Все! По этому рецепту про Чингисхана можно сказать, что был, дескать, такой монгольский хан, который любил кататься верхом на лошадях и совершал очень долгие и длинные верховые прогулки.

Мне понравился праздничный Берлин.

Седьмого октября немцы отмечают день основания республики. В этот день была хорошая погода, небо нежно заголубело, и липы на Унтер-ден-Линден из темно-рыжих, холодных и мокрых стали золотыми, теплыми.

Берлинцы высыпали на улицы. Толпа была нарядная, шумная, веселая, но чинная и очень вежливая. Впрочем, среди юнцов и подростков попадались экземпляры, напоминавшие «стиляг» средней степени разнузданности. Однако в целом уличная толпа, повторяю, была именно чинная и добропорядочная. И хорошо одетая. Мужчины в свежеотутюженных пальто и костюмах, в белоснежных дедероновых сорочках, женщины тоже во всем новом и модном. Крохотные берлинки и берлинцы так же чинно лежали и сидели в своих колясочках, и чистое праздничное берлинское небо отражалось в их голубых невинных глазенках. Со своими чинными хозяевами важно прогуливались собаки, среди которых преобладали черные пудели-щеголи, тоже, видимо, свежепостриженные к празднику и длинношерстные таксы с умными, по-лисьи вытянутыми мордочками. Город, расцвеченный, словно линкор, национальными черно-красно-золотыми флагами с гербом демократической республики, как бы плыл в какую-то торжественную гавань, гудя, смеясь и гремя медью духовых оркестров. В два часа дня в наш номер ворвался расфранченный Карл Кюльтчер, заместитель редактора «Ойленшпигеля».

— Скорей, скорей собирайтесь, поедем к Мавзолею неизвестного солдата!

— Зачем, Карл?

— Посмотрим торжественную смену караула. Быть в Берлине и не повидать такое зрелище — значит не видеть Берлина!

Мы помчались боковыми улицами и выскочили на Унтер-ден-Линден вовремя. У мавзолея, напротив здания государственной оперы, уже толпились любопытные. Карл со своей женой Кристой, милой, высокой, бледной брюнеткой, и с шестилетним сыном Флорианом — копия самого Карла, в такой же дедероновой сорочке с «бабочкой», как у отца, — и мы с женой заняли места в первом ряду на краю тротуара.

Между колоннами мавзолея у входа денно и нощно стоят в почетном карауле два солдата народной армии в походных касках и с винтовками. Они сменяются каждые два часа. Это малая церемония, а по пятницам происходит торжественная смена караула, и это уже большой церемониал. В Германской Демократической Республике сохранена эта старая немецкая традиция — чтить память павших в битвах, но ей придан совсем другой смысл.

Наконец раздались пронзительное пение дудок, гром барабанов, звонкие причитания медных труб. Оркестр играл военный марш Бетховена. Со стороны Фридрихштрассе показалась войсковая колонна. Солдаты поравнялись с мавзолеем. Рослый тамбурмажор в серо-зеленой форме с эполетами ловко жонглировал своим жезлом. Высокий молодой офицер в каске зычно подал команду и, салютуя обнаженным палашом — равнение на-ле-во! — провел свою команду мимо мавзолея церемониальным маршем.

На белой строгой стене мавзолея над черным неправильной формы камнем черными буквами высечено: «В память погибших от фашизма и империализма». И солдаты в серо-зеленой форме — это простые рабочие и крестьянские парни, с загорелыми лицами, готовые, если будет нужно, не по-парадному обнажить оружие в защиту немецкого социалистического дела от посягательств агрессора. А вон этот молодой офицер с интеллигентным, тонким лицом как две капли воды похож на моего нового немецкого друга, веселого писателя Руди Штрала, популярного берлинского юмориста, автора отличных смешных рассказов и занимательных телевизионных обозрений. Совсем недавно Руди носил такую же форму лейтенанта народной армии, пока не сменил меч на перо.

Потом мы долго еще, смешавшись с толпой, гуляли по праздничному Берлину. Тут уж нами командовал Флориан. Ему хотелось всего: горохового супа и горячих «вюрстенов» — сосисок с горчицей и булочкой, которыми торговали на улицах и площадях любезные продавцы и продавщицы в белых халатах, пирожных, кофе, мороженого, размахивать цветным флажком, отпускать на волю воздушные шары, кататься по кругу с настоящим инструктором на настоящем мотоцикле с настоящим шлемом на голове. Не было конца желаниям ненасытного Флориана! И мы все это проделывали вместе с ним: ели горячий гороховый дьявольски вкусный суп и такие же чертовски вкусные сосиски с горчицей, пили кофе с пирожными, покупали цветные шарики. На мотоциклах, правда, не катались: была большая очередь желающих, да и Флориану захотелось еще кое-чего. Мы сели в малолитражку, и Карл помчал нас к себе домой. У Карла мы еще долго сидели перед телевизором, смотря попеременно восточную и западную программы (в ГДР телевизионная сеть принимает и показывает Запад), и после ужина закончили этот густо насыщенный впечатлениями день в рабочем локале. В небольшом очень чистом зале дешевого ресторанчика сидели за столиком степенные, главным образом пожилые, берлинские пролетарии и неторопливо, со вкусом попивали водку, винцо и пиво, чокаясь за здоровье своей республики.

3. Три встречи в ресторане

За столик в вагоне-ресторане скорого поезда Москва — Варшава — Берлин к нам подсела семейная немецкая пара.

Он — в сером, клетчатом поношенном пиджаке и коричневых брюках, с массивным серебряным перстнем на левом мизинце. А руки тяжелые, натруженные, с коротко подстриженными ногтями.

Лицо строгое, но улыбка открытая, добродушная.

Она — полная, бесцветная особа с незапоминающимся, неразборчивым, как небрежно написанная почтовая открытка, лицом.

Выпив две рюмки отличной польской водки, он заговорил с нами. Узнав, что мы из Москвы, оживился, разрумянился, стал говорить громко, на весь вагон.

Жена, показывая глазами на немцев-соседей, умоляюще шипела:

— Франц, тише, ради бога!..

Но разговорчивый Франц не обращал на свою супругу никакого внимания.

— Я рабочий, — говорил он, положив на скатерть тяжелые свои кулаки, — живу в Западном Берлине, а дети мои — в Восточной Германии. Я много читал и слышал о Советском Союзе… с разных сторон. Прочту плохое, думаю: «Пропаганда!». Услышу хорошее, тоже думаю: «Пропаганда». Вот я и решил: скоплю денег и поеду в Москву и Ленинград туристом, посмотрю на вас со всех сторон. Я такой: мне нужно своими глазами взглянуть на предмет, чтобы сказать, стоящий это предмет или нестоящий.

Вот я и поехал, — заговорил он еще громче, бросив на продолжавшую умоляюще шипеть супругу сердитый, приказывающий взгляд. — Был в Москве, был в Ленинграде и прямо вам скажу: будущее за социализмом! Да, да, за социализмом! — повторил он, глядя в упор на жену. — Я никого не боюсь, я рабочий, я при Гитлере был в подполье, я только чудом голову (он провел пальцем по своему горлу) не потерял. Мы с ней (тут в его сердитых глазах, глядевших на жену, появилась теплота) уже старики, но старики должны жить ради будущего, ради своих детей и внуков, а иначе это не старики, а… дермо!..

Он поднял бокал с чешским пивом.

— Москва! Прозит!..

Он остановился перед нашим столиком в ресторане «Бухарест» в Берлине — сухопарый старик с темным, нездоровым лицом, шафранную желтизну которого подчеркивала безукоризненно белая сорочка. Костюм на нем был приличный, но уже не первой свежести.

— Позвольте к вам подсесть?

— Пожалуйста!

Сел. Долго изучал меню, наконец заказал. Официант принес блюдо разных вареных овощей — этакий коктейль из гарниров — и бокал пива. Он долго и нудно выговаривал официанту: чем-то ему тот не угодил. Официант хотел заменить овощной коктейль — он раздраженно махнул рукой.