Трагический оптимизм. Непрекращающийся диалог - Евгений Александрович Ямбург

Целый мир отображен:

Дом, лужок, забор, корова,

Клочья неба голубого —

Все, чего не видит он.

(В. Ходасевич, «Слепой»)

Из ада в ад

Все начинается с Ленинградской блокады, с голода и с промерзших стен детского дома № 12.

Зимой 1941–1942 года здесь жили малолетние сироты и дети тружеников тыла. Это только кажется, что в детдоме всегда плохо. В блокаду здесь было в чем-то даже лучше. О тебе позаботится государство, оно будет тебя кормить, а при случае эвакуирует куда-нибудь подальше от смерти. Погрузит в черный товарняк, который поползет по белой от снега железной дороге через Ладожское озеро на Большую Землю. И жизнь тогда «качнется вправо, качнувшись влево» (из «Рождественского романса» Иосифа Бродского).

* * *

С ноября 41-го по март 42-го из города по Дороге жизни (это уже почти официальное историческое название маршрута Ленинград – Борисова Грива – Жихарево) эвакуировали примерно полмиллиона жителей. Обитателей детского дома № 12 поезд увез в апреле. Они отправлялись на юг, в горы, которые тогда казались большими и безопасными. Тем временем до немецкого наступления на Кавказ оставалось около четырех месяцев.

Железнодорожный состав не ехал, а именно что полз: осторожно, с частыми передышками и перерывами на время авианалетов. В Краснодарский край поезд, везший воспитанников детдома № 12, вошел как раз через четыре месяца, к началу форсированной военной операции нацистов и оккупации Кавказа. Оказывается, такие совпадения бывают не только в художественной литературе.

* * *

Под Армавиром ленинградский товарный состав разбомбили.

В начале пути, в Ленинграде, пассажиров этого поезда было несколько сотен. Теперь оставалось не больше 80. Горстка воспитателей и сироты, младшему из которых не было и пяти, – отупевшие от горя, бесконечного голода и болезней, смертельно уставшие дети, явные «нежильцы». Им еще три дня предстояло идти пешком до ближайшей станицы.

Они дойдут, и администрация выделит им четыре обоза, запряженных лошадьми, и нарисует очередной маршрут надежды: через поселок Домбай на перевал, в Грузию. Дети понуро поплетутся в деревянных повозках мимо поселков и деревень, а взрослые будут рыдать им вслед. Взрослые ведь знают, что нет впереди никакой надежды, одна глухая безысходность. Никого не спасти, не помочь и не обогреть, потому что оккупация, потому что зверствуют фашисты, потому что у каждого есть своя единственная жизнь, а может быть, и свои дети. А еще у большинства этих детей – еврейские фамилии. Для гитлеровских командиров все равно что черные метки.

Через какое-то время процессия разделилась на четыре группы. Решили, что так будет безопаснее, и расстались, не веря, что это навсегда. Больше они никогда не встретятся. Три обоза из четырех покатятся прямо к смерти в пекло. Часть детей умрут от истощения еще по дороге. Остальных найдут и расстреляют фашисты. Но тридцать два маленьких блокадника останутся в живых, потому что их повозка собьется с пути. Будет казаться, что это тупик, теперь уже окончательный. До тех пор, пока лошадь, запряженная в подводу, случайно не забредет в Бесленей.

* * *

На подъезде к аулу стоит повозка, накрытая брезентом. В ней – дети, чей внешний вид ошеломляет. Они истощены и облеплены слепнями, которых нет сил отгонять. Они молча лежат и почти не шевелятся. Володя Синицкий – светловолосый мальчик с синими глазами, как у мамы. На вид Володе не больше трех лет. Он тоже лежит не двигаясь. К повозке кто-то подходит, заглядывает, охает и уходит. Через некоторое время здесь собираются незнакомые мужчины и женщины. Они переминаются с ноги на ногу и цокают языками. Володя лежит. А потом вдруг видит, как из толпы появляется она, мама. Живая и невредимая. Володя зовет ее и бросается обниматься. Она утешает его, а сама горько плачет.

Жительница Бесленея Цура Охтова, конечно, была ему никакая не мама. Она просто пришла вместе со всеми посмотреть на знаменитый обоз-призрак, о котором в округе уже слагали легенды. Женщина из редкой белоснежной породы черкешенок – со светлыми волосами и молочной кожей – вполне могла быть похожа на Володину маму, так что ребенок обознался. Сначала Цура опешила. Потом испугалась. А потом решила, что гори оно синим пламенем, и забрала Володю домой.

* * *

Население аула в войну – женщины и старики, ожидающие известий с фронта. А значит, все-таки матери и отцы. И в итоге все как-то случилось само собой. Люди подходили к повозке и разбирали детей.

Вечером в селе собрался совет старейшин – главный сельский судебный и законодательный орган власти. Заседание продолжалось довольно долго, желание помочь детям никак не уживалось с соображениями о собственной безопасности. Но в итоге детей все-таки решили оставить в Бесленее, а их документы от греха подальше спалить. Селянам, взявшим на попечение беспризорников, приказали срочно сдать книги с данными о составе семьи. Всю ночь в местной управе несколько человек фальсифицировали документы и исправляли книги. Сразу после этого Володя Синицкий стал Володей Охтовым, Катя Иванова – Фатимой Охтовой, самый маленький из всех, Марк, – Муссой Агержаноковым, Саша – Рамазаном Хежевым. Тридцать два бывших детдомовца еврейского и русского происхождения резко превратились в образцовых мусульманских детей.

* * *

А через месяц аул оккупировали немцы. Они не просто знали о пропавшей группе блокадников – они активно ее разыскивали. С точки зрения здравого смысла это абсолютная дикость. Зачем взрослым мужикам, пусть и в нацистской форме, гоняться за малолетними детьми? Тем не менее в первый же день сельскому старосте было приказано содействовать в поисках. За сокрытие «нелегалов» угрожали расстрелами. Староста кивнул. Через пару часов на общем сходе он запретит выпускать ленинградцев на улицу в светлое время суток.

В сказке про спящую красавицу король, одержимый страхом перед предсказанием жестокой ведьмы, держит любимую дочь в заточении. У приемных детей Бесленея случилось нечто подобное. Только у Кати Ивановой (Фатимы Охтовой) вместо высокой башни был подвал, у Володи Жданова (Цеева) – хлев на окраине аула. Вся жизнь в селе стала походить на шпионский роман, в котором все за всеми следят. Гитлеровцы – за черкесами, а черкесы – за гитлеровцами.

Каждый знает, что и в мирное время в селе каждая стена – глаза и уши. В оккупацию гитлеровские офицеры в Бесленее были под усиленным надзором местных бабушек. А информация о готовящихся обысках на черкесском языке разносилась по аулу в секунды. Одну историю до того часто пересказывали местные жители, что она превратилась в народный фольклор. О