Против ненависти - Каролин Эмке
Тот, кого впервые случайно без весомых причин задерживает полиция, может обидеться, но ненадолго. А если вас задерживают без причины снова и снова, унижают и оскорбляют раз за разом – то это уже не случайность, это систематическое унижение. И это не обязательно институциональный расизм или полицейское насилие, но и мелкие, подлые, пошлые, постоянные обвинения. Барак Обама сообщил об этих повседневных мелких травмах на пресс-конференции, связанной с убийством чернокожего подростка Трейвона Мартина. Обама говорил о себе и в то же время об опыте всех афроамериканцев, за которыми наблюдают как за ворами в любом супермаркете, которым без каких-либо видимых причин не выдают кредиты, перед которыми захлопывают двери. Всегда и исключительно потому что они воспринимаются как опасность, как угроза, как чудовищные Другие.
Эти мелкие унижения, незаметные тем, кому не приходится испытывать их ежедневно, включают в себя еще и постоянную путаницу. Унижаемого путают не с кем-то, кто на самом деле на него похож. А с теми, у кого тот же самый цвет кожи, как будто все чернокожие – одинаковые. Я знаю это по себе, хотя и не по отношению к чернокожим. На семинаре в США я как преподаватель однажды столкнулась с тремя американскими студентками азиатского происхождения. Они почти ничем не походили друг на друга, и когда они просто сидели прямо передо мной, все трое, – их легко было различить, и это казалось само собой разумеющимся. Но в первую неделю, когда ко мне на консультацию пришла одна из них, я не знала, кто именно из троих. Полагаю, мне удалось скрыть это от нее, но мне было стыдно. Надеюсь, это произошло просто по неопытности. Одна моя немецко-японская подруга в Берлине позже успокоила меня, объяснив, что некоторые выходцы из Азии тоже не всегда различают лица европейцев. Ну ладно, допустим, лица и имена – их бывает трудно запомнить и ничего не стоит спутать, стыд не в этом, а в том, чтобы не осознавать этого и не давать себе труда лучше узнавать имена и лица, а значит, и людей как личностей. Потому что для тех, кого «путают» не один раз, а снова и снова, формируется опыт не просто невежества, но неуважения. Как будто они как индивидуумы ничего не значат[65].
Постоянные унижения такого рода со временем здорово отравляют жизнь, и с этим знакомы все, кого общество поместило где-то между невидимками и чудовищами. Такие люди вынуждены каждый день, каждую неделю, на улице, в барах, в разговорах со знакомыми или неизвестными постоянно заявлять о себе, сопротивляться ложным обвинениям, обидам и клеймению, что не только отнимает силы, но и разрушает сознание. Постоянные оскорбления, идеологически окрашенные законы и терминология, жесты и убеждения – все это не просто раздражает, это, в конце концов, просто парализует. Постоянная ненависть со стороны общества лишает языка и голоса. Те, кого считают извращенцами или опасными, неполноценными или больными, кто должен оправдываться за свой цвет кожи или сексуальность, за свою веру или даже только за головной убор, зачастую теряют всякую возможность открыто и свободно говорить о себе[66].
И еще: тем, чьи права ущемлены, подчас неуместно и досадно указывать, когда и как общество оскорбило их словами или жестами, обращением или убеждениями. Вот мне, например, досадно. Втайне хочется, чтобы все сами заметили, как не право общество, даже те, кого никто не обижает. Это одно из моих моральных ожиданий по отношению к другим или – скажем мягче – мое доверие к нашему обществу: не только жертвы унижений или неуважения видят и ощущают эти оскорбительные заблуждения, но все в обществе это понимают. Какое ужасное разочарование: ждешь, что кто-то вступится, вмешается, защитит, но ничего не происходит.
Поэтому стоит преодолеть не только страх, но и стыд говорить за себя. Любой протест, любое противоречие предполагает, что необходимо заявлять о своем оскорблении. Ханна Арендт однажды сказала: «Защищать в себе можно только то, за что на вас напали». В ее случае на нее нападают как на еврейку, и она защищалась и сопротивлялась как еврейка. Но это также означает, что необходимо всегда задаваться вопросом, за что на вас напали и в качестве кого вы можете дать отпор. Кто вы для нападающих – невидимка или чудовище? Или тот, чья жизнь ограничена и обременена жестами и языком, законами и привычками? Как тот, кто больше не хочет терпеть эту ненависть?
Вот что особенно болезненно: эту глубокую тоску от всеобщего неуважения нельзя показывать в обществе. Того, кто артикулирует свою обиду, кто не скрывает свою скорбь из-за постоянного отчуждения, принимающего одни и те же формы, в обществе называют «сердитым» (понятия «сердитый черный мужчина», «сердитая черная женщина» – определение, показывающее, как отчаяние бессильных преобразуется в якобы безосновательный гнев) или «без чувства юмора» (по отношению к феминисткам или лесбиянкам это стандартный репертуар) либо говорят, будто «они извлекают пользу» из своей исторической трагедии (по отношению к евреям). Все эти уничижающие обозначения служат прежде всего для того, чтобы лишить жертв систематического унижения возможности сопротивляться. На них заранее навешивают ярлыки, которые лишают их возможности свободно говорить.
Те, кого никогда не унижали, кому никогда не приходилось сопротивляться социальному пренебрежению, кого общественный морок никогда не причислял к невидимкам или чудовищам, вряд ли могут представить, как трудно выносить оскорбления и переживать травмы, но при этом оставаться радостными и благодарными, чтобы никто не присвоил вам ярлыки «сердитый», «без чувства юмора» или «алчный». Общество подспудно ожидает, что вы элегантно и «непринужденно» отреагируете на систематическое унижение или неуважение, и это еще больше оскорбляет, потому что вы тем самым как будто подтверждаете: нет никакого повода, никаких причин обижаться или возмущаться.
Вероятно, именно поэтому для меня самый трогательный и горький момент в истории Эрика Гарнера даже не тот, когда задержанный хрипит: «Я не могу дышать». Самый впечатляющий момент для меня, когда Эрик Гарнер еще до того, как офицеры напали на него, говорит: «Это должно закончиться сегодня».
Отчаяние в его голосе, когда он говорит: «Это должно закончиться сегодня», – это отчаяние человека, который больше не может выносить, что его снова и снова контролируют и арестовывают, который больше не приемлет свою роль в этом несправедливом спектакле, роль чернокожего, которому постоянно
