Игорь Свинаренко - Беседы с Vеликими

Ознакомительный фрагмент

А потом меня выгнали из армии. Меня сильно все не любили, я всегда контрапунктом таким проходил, знаешь… И кроме того, я еще в Будапеште от самолета отстал, без документов – а у нас там часто пересадка была, в Венгрии же два аэродрома было русских военных, под Будапештом. И еще я письмо написал другу своему, а там анекдот про Брежнева…

– Как выгнали – понятно. А как ты попал на такую экзотическую службу?

– Я по первой профессии – переводчик. Нас после института призвали. Распределение было простое, на выбор: либо в Эфиопию, либо на самолеты. Сидеть в Африке на одном месте – эта идея мне не нравилась. Да и не хотелось мне из России уезжать. А поскольку на самолет слепых не берут, я выучил таблицу наизусть: МНК, ЫМБШ… И так полтора года летал.

– А ты знаешь, что я еще в Англии учился? Я поступил в институт в Нижнем, Горький тогда был, и оттуда по обмену ездил в Манчестер. Три месяца, даже больше – семестр я там проучился. В 80-м году я приехал в Англию – представляешь, что это было такое? Тогда, в советское время? Мне там просто голову снесло. В Лондоне я прожил две недели… Жил там у Гарри Глиттора – помнишь, был такой рок-н-ролльный певец? Ну, Элвис Пресли и Гарри Глиттор… Еще я там со скинхедами задружился. Время панков было тогда. Это настоящие такие крутые парни были. И вот мы с ними там рассекали…

Ты знаешь, я там понял, что такое эмиграция. Я в Манчестере видел учебник русского языка, и там такое: «Ваня проснулся утром в избе и спустился к завтраку». Понял, да, идею?

Самое было приятное, что мы существовали в Англии абсолютно автономно.

– А чего ты вообще пошел в этот институт?

– Меня туда мама отправила. Может, она хотела, чтоб я языки знал? Перспективно это было в то время, наверно, – она так думала. Я один сын, у меня дворовое воспитание, родителям некогда было меня воспитывать: мама – в институте физиотерапии, папа – главный редактор Свердловской киностудии. Я на самом деле маме благодарен: так, пинком под жопу, в 17 лет, взяла и выгнала в другой город, в общагу… Это очень правильно.

– Постой, так у тебя папаша – из кино? Так тебе туда прямая дорога была сразу!

– Папа у меня не из кино, а из комсомола вышел – номенклатурный работник. Родился он в селе Падуль Тюменской области, физкультурой занимался, потом пошел на Верхне-Исетский завод, комсоргом. Ну и потом постепенно стал делать карьеру… Он одно время был замом главного редактора Свердловской газеты «На смену!», а дядя Юра Мелентьев был главным редактором. Он потом был министром культуры, помнишь? У него была дача под Москвой, мы к нему ездили с папой, я учился в восьмом классе и думал, что вот это – круто. Я тогда даже решил – наверно, женюсь на его дочке…

– И вдруг ты пошел в кино. Как так?

– Я кино очень любил всегда. И на третьем курсе первого института своего лингвистического понял, что буду работать в кино. Не важно кем, мне было все равно. Любой ценой – но в кино. Я очень это любил, я все время ходил смотрел фильмы… Так же как Сельянов, между прочим.

– И сейчас любишь?

– И сейчас люблю. Люблю!

– А как ты сценарии пишешь?

– Я вот хожу, думаю все время, примечаю, что и как… А потом сажусь – и очень быстро пишу. Вот некоторые люди, они головой думают. Для них важно – что, почему, кто что хотел сказать. А для меня это – последняя вещь. Для меня важно другое: хорошо – плохо, понравилось – не понравилось. Мне в этом смысле – легче. Интересно, что вот у буржуев, у этих мудаков (он имеет в виду иностранных кинематографистов. – И.С.), автор диалогов – это отдельно. Специального человека на это берут. А я всегда сам пишу.

– А снимаешь ты как?

– Вот буржуи, они все говорят артисту, когда дубль надо переснять: «Очень хорошо и гениально, но надо просто еще чуть лучше». А я когда «Войну» снимал, то сказал англичанину: «Это очень х…ево! Absolutely!» Я всегда так говорю, если дубль говно. (А больше, наверно, никто.) Так он сидел молчал, у него крышу снесло… А я с ним как обычно, как со всеми! Англичанин был потрясен совершенно. Дапкунайте его долго успокаивала, типа русские – они другие, у них все иначе…

– А как ты к Михалкову относишься?

– Это очень хороший режиссер. «Неоконченная пьеса для пианино» – это здорово. Когда я в Горьком учился, я раз шесть на него ходил.

– А чем тебе не нравится сериал «Менты»? Народ же любит. А для тебя это вроде критерий…

– Я вообще не люблю все, что снято на видео.

– А в чем, объясни, пожалуйста, принципиальное отличие видео от кино?

– Кино снимается на пленку. Пленка сделана из коров – из желатина. Это живая субстанция. Она сохраняет энергию, которую ты отдаешь. А цифра энергии не передает. «Кодак» специальных коров выращивает, особый сорт, из которого потом делают пленку. Вот я на ней и снимаю.

– Ты говорил, что Достоевского нельзя экранизировать, невозможно. А вот сняли же «Идиота». А?

– «Идиот» – это очень хорошо. «Идиота» я очень люблю, но я бы не смог это кино сделать. Надо быть отмороженным абсолютно, чтоб «Идиота» снять. Это – Бортко. Очень талантливый человек, без тормозов. Это лучшая роль Жени Миронова. Я позвонил и сказал ему это.

– На меня Герман сильно обиделся. Алексей Юрьевич совсем другим стал… Он талантливый режиссер, хороший, классный, я его очень люблю. Он меня в Петербург пригласил, я тут первый фильм снял в его компании – «Счастливые дни». А сейчас он меня говном поливает. Я в одном интервью сказал, что есть такая русская поговорка: «Где родился, там и пригодился». Каждый человек должен жить там, где родился, где дом его… К примеру, если ты чеченец, живи в Чечне.

– Так он на что обиделся?

– Да он евреем себя считает, а меня считает антисемитом. Хотя про евреев я там ни слова не сказал…

– А он тебе не сказал, чтоб ты валил тогда к себе в Свердловск?

– Нет… Я вообще не против евреев! Я против жидов. Это Достоевский в «Карамазовых» написал, что есть евреи, жиды и поджидки. В любой нации есть достойные люди и есть уроды. В России говна много – и у вас, хохлов, тоже полно. Это у меня самая любимая поговорка русская: «Где родился, там и пригодился». Живи себе в своей стране со своими людьми, и будет нормально, будет хорошо, и все. Самая страшная проблема – это миграция. Мне не нравится, что люди перемещаются по миру. Вот суринамцы приехали в Голландию – ну и что хорошего? Они ничего не умеют делать, они не работают, а им дали статус граждан. Теперь они заведуют там наркотиками и проститутками. И у нас… Придешь на русский рынок – у бабушек чеснок хороший и дешевый, в два раза дешевле, чем у других. Но у них ма-а-ленький прилавочек. А остальные на рынке все, как говорится, нерусские. Мне это не нравится…

– Что тебе нравится в России?

– Страна моя, люди, которые любят ее.

– «Давайте любить родину за то, что она наша» – твоя фраза?

– Неверно, Сережкина. (Имеется в виду, наверное, Бодров. – И.С.)

– А ты мог бы подписаться под этими словами?

– Мог бы.

– Ты помнишь слова Астафьева про то, что русской нации больше нет? В газетах это цитировали…

– Не читал газет никогда и не собираюсь.

– А на машине как мы разбились, знаешь? Мы быстро ехали, и нас выкинуло на обочину. Надька, Петька (жена и сын), оператор Сережа Астахов за рулем, Маринка и Туйара Свинобоева. Машина была «Land Cruiser». Она рамная, и только благодаря этому мы все не погибли. Пять метров мы летели вниз, там камни. Я ребра поломал. Ничего, в общем. Меня Астахов из багажника вынул – нас разболтало, раскидало, а он за руль держался. Я сразу Петьку начал искать. Мечусь по снегу – темно же… Я вышел на дорогу и руку поднял. А там едут как раз каскадеры наши. Нашли мы Туйару – я помню, она лежала и говорила: «А, а, а…» Страшно, ужасная ситуация, чудовищная… Вот. Надьку сразу в больницу увезли, у нее шрам, видел? Она головой стукнулась сильно. У нее ушиб головного мозга, это круче, чем сотрясение. Она просто в коматозном состоянии в больнице лежала, в Мурманске; мы ж снимали в Кандалакше, Мурманская область. Природа там такая же, как в Якутии. А мы с Петькой потом вдвоем в гостинице жили. Я его не сдал в больницу! Его хотели забрать, а он прижался ко мне и говорит: «Папа, я хочу с тобой!»

Слушай, у меня произошло две истории сразу. Перед этим я с другом ехал по Подмосковью с его дачи. Ехали быстро и разбились сильно. Потом вот эта авария… А с Туйарой самое страшное – что позвонили родители ее и сказали спасибо.

– За что?

– Мы квартиру им в Якутске купили. Это Астахов и СТВ. Мы вину свою чувствовали.

А потом, осенью, Сережка Бодров умер. Бодров – это мой друг был, самый близкий…