Живой Журнал. Публикации 2010 - Владимир Сергеевич Березин

class="a">ещё.

Так вот, всё уже придумано до меня. Но личный ответ на этот вопрос всё же есть. Потому как некоторые писатели-таки вели Живые Журналы.

Вот — Фёдор Достоевский, "Дневник писателя". Большие, развёрнутые записи, подробные длинные рассуждения, именно что предназначенные для публичного обсуждения.

Или: Лев Толстой — дневник. (Почти всё под замком, всё время менял дислокацию: прятал от жены в сапоге, за подкладкой дивана, где только ни прятал). Пока не вынесет из-под замка один из френдов, содержание останется неизвестным.

Или — Одоевский. Взял себе никнейм "господин Пуф" и регулярно помещал кулинарные посты.

Или Ильф — быстрые стремительные записные книжки, наброски к текстам. Знаменитые остроты, но начнёшь читать подряд, увидишь, что попал на стойплощадку, куда тебя не звали.

Или Пришвин — многолетний Живой Журнал, тоже по большей части под замком. Журнал рискованный, удивительно, как он, допуская, что могут взломать, всё

Или Шкловский — под замком ничего нет, всё нараспашку, публично признаётся в своих одновременных романах с разными женщинами, повторяет сюжеты и всё время переписывает старые записи. Невозможно понять, где кончается литыбр, а где научные статьи и проза.

Это всё реальные тексты, что можно сейчас почитать.

Извините, если кого обидел.

28 октября 2010

История про старую пародию

Обнаружил в записной книжке старую пародию на себя самого. Я-то знаю, кто автор, и в чём дело — но, боюсь, пояснять нет смысла.

История о бревне

Меня пригласили сделать что-то на бревне. Я не понял кто и когда. Какое, на хрен бревно? И кто это звонил? Студентки-двоечницы? Та революционерка из Могадишо? Полковник Литвиненко? Нет, наверное, спортивные гимнастки. Когда они позвонили мне в очередной раз и снова предложили мне на бревне, то я не выдержал.

— Стоп, — говорю я, — Вы что, спортивные гимнастки?

— Простите, но нет, — ответили мне и задышали в трубку.

Это меня сразу насторожило.

Извините, если кого обидел.

29 октября 2010

История про пятничный вечер

Пришёл спам с бодрящим заголовком "Перепихнулась с массажистом. Хочешь?".

Думал об Аристотеле, своей горькой судьбе и убитом немцами вечере.

Извините, если кого обидел.

29 октября 2010

История про детство

Если вы козявок не ели, то, почитай, у вас детства-то и не было.

Извините, если кого обидел.

30 октября 2010

История про похороны

Ездил провожать старого Сердобольского.

Обнаружил, что ему на пять лет было меньше, чем я думал. Старик Сердобольский лежал в гробу как странная пойманная птица.

Нос торчал крючком.

Стояли кругом и мялись там какие-то старики, вспоминали о квантовой физике, и какой-то задаче о накоплении статистических ошибках, которые он решал. Это была какая-то другая наука, даже не та, которой я занимался в своё время.

Наука пятидесятых и шестидесятых, времени радостного позитивизма.

Странное это было ощущение, будто я стоял среди последних могикан, обсуждавших свои исчезнувшие обряды.

Кажется, я был у гроба самый молодой.

И вот мы уже шли с Владимиром Павловичем по улице, по очереди думая о своей жизни философски.

Это было видно потому, как мы, продолжая говорить, время от времени теряли контакт друг с другом.

Извините, если кого обидел.

01 ноября 2010

История про фотографии еды

Надо сказать, что "Школа злословия" меня продолжает радовать — поскольку её последние выпуски отсняты с чрезвычайно интересными мне людьми. Прекрасный Галушкин (перед которым я, правда, трепещу), и вот, опять же — Максим Сырников.

Там было много всего интересного, но в разговоре про русскую кухню была мимоходом затронута очень интересная тема.

Тема шире, чем русская кухня.

Дело там было в том, что Сырникову стали пенять, что фотографии еды в его книге некрасивые.

Тот вяло отбивался и говорил, что зато они правдивые — и это действительно съедобная еда.

Надо объяснить, что фотографы и операторы рекламных роликов давно снимают вместо еды нееду. Вместо шоколада льётся коричневая гуашь, а вместо сметаны в супе плавает клей ПВА.

Так действительно лучше, сочнее, не бликует и всякое такое.

И Сырникову тут же в назидание рассказали. что актёров перед съёмками гримируют, иначе будет у них трупный цвет лица (С этим спору нет. Да что-там, меня в телевизоре тоже гримируют и ругаются, что на мою гладкую круглую голову уходит слишком много тонера).

Но вопрос куда интереснее, чем цветопередача. Собственно, это кардинальный вопрос искусства — подлиность vs красота.

При этом любое разрешение этого вопроса имеет право на существование, но я-то на стороне Сырникова.

Потому, собственно, что есть зоны в искусстве, где подлинность становится частью красоты. Дело в том, что есть задачи обработки материала и есть сам материал — то есть, цветокоррекция, ретушь и прочие игры, что придумали мастера за много лет — это одно, а мороженое из пенопласта — это другое.

Важно, где происходит вмешательство — в живой реальности, или при обработке произведения искусства.

Итак, иногда ты смотришь на портрет великолепного борща, а знание тебе шепчет на ухо: "Братан, это есть нельзя, это всё искусственное".

Как подделанные оргазмы (которых, я впрочем, никогда не боялся).

Извините, если кого обидел.

03 ноября 2010

История про праздничный день

Я вот знаю, что такое русская государственность и лицо праздника Народного единства — сейчас на Первом канале, в концерте памяти певицы Толкуновой. Так вот, там Иосиф Кобзон поёт песню Булата Окуджавы "Виноградную косточку в тёплую землю зарою" под симфонический оркестр.

Извините, если кого обидел.

04 ноября 2010

История про двух писателей

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты писатель, а не понимаешь, смысла существования Шолохова и Солженицына в литературе. А, может, именно поэтому и не понимаешь.

— Чо? — я не сдавался.

— Ничо. Через плечо. Дело в том, что вся жизнь Солженицына была посвящена противоборству с Шолоховым. Ещё с тех пор, когда он читал его в первый раз, и потом. Потом, когда Шолохов ехал мимо Солженицына за шторками лакированного лимузина по дороге в Переделкино, а Солженицын клал кирпичи в своём арестанском бушлате.

И потом, когда Солженицыну не дали Ленинскую премию, а Шолохов был давно в этих премиях как в пуговицах. И затем, когда Солженицына выслали, а Шолохов всё ездил в своём лимузине и ему было всё