Живой Журнал. Публикации 2007 - Владимир Сергеевич Березин

Извините, если кого обидел.

29 июня 2007

История про Шаламова

Сейчас про Шаламова много пишут — разумеется, в связи с его юбилеем. Столетние даты русской литературы идут кучно — с девяностых годов по сию пору. Но скоро они истончатся, потому что как-то несравнимы те, кто родился в начале прошлого века с теми, кто шёл за ними.

Шаламов в каком-то смысле отменил русскую литературу — и это особенно заметно на фоне юбилейного говорения и даже биографического телевизионного фильма.

При этом судьба Шаламова — как раз судьба человека, который сидит "за дело", и это очень важно. Нет, это никакое не Сопротивление, не те бестолковые ужасы, что писали в протоколах — но он сидит и не из-за того, что на него написал донос сосед, позарившись на лишнюю комнату.

Тем тут несколько неконтролируемых ассоциаций, и я потом их сотру, вернее,

— 1. Шаламов и Данте Из его дневников "Данте не рифмовал слова «Христос» и в «Аду» даже не упоминал." С Шаламовым случилась очень пошлая вещь — к нему приклеился заменяющий рассуждения ярлык "лагерного Данте". Ср., кстати, Олешу: "Будем помнить: Данте спускается в Ад живой — не в качестве тени, а именно живой, таким же человеком, каким был у порога Ада, на земле. Все остальные — тени, Данте — человек. Тень также и Вергилий — проводник Данте по Аду. Густав Доре, иллюстрировавший «Ад», впрочем, в рисунке не делает разницы между Данте и тенями. Тени имеют тот же облик, они не клубятся, ничто сквозь них не просвечивает. И сам автор не описывает их как-либо особо, он их только называет тенями в том смысле, что они уже умерли, не люди. Доре, правда, изображает Вергилия чуть могущественнее, чем его гостя, как если бы рядом с человеком стояла, скажем, статуя. Во всяком случае, Данте порой приникает к Вергилию, ищет у него на груди защиты.

Бесы, то и дело попадающиеся на пути Вергилия и Данте в виде отдельных групп — своего рода пикетов, дозоров, — сразу же замечают, что Данте живой, что он человек. У-у, как им хочется его схватить! Однако не решаются: мешает присутствие Вергилия — для них загадочное, неясное, но какое-то, безусловно, ответственное, властное. Если бы не Вергилий, Данте несдобровать! Данте это понимает и смертельно боится бесов, которые на него прямо-таки ярятся.

И вот оба они, и мертвый поэт, и живой, вдруг сбились с пути. Вергилий встревожен, что касается живого поэта, то тот в ужасе: в самом деле, ведь провожатый его, в любую минуту отозванный почему-либо высшей силой, — может исчезнуть! Он останется один! Один в Аду — где сами имена ужасающи: город Дит, «злые щели»!

Так сказать, ориентиром для Вергилия служил мост. Вот тут он и должен быть, этот мост. Моста, однако, нет. Может быть, с самого начала было взято неверное направление? Пикет бесов — просто подлая пьяная банда — оказывается тут как тут.

— Тут есть поблизости мост? — спрашивает Вергилий.

— Есть! — отвечает один из бесов.

Надо помнить, между прочим, что они крылатые. Представьте себе эту дюжину крылатых уродов, которые, отвечая Вергилию, перемигиваются. Да, да, именно так Данте и пишет: они перемигиваются!

— Есть мост! Вот там! Туда идите!

Моста нет и там (он вообще разрушен), но бесам хочется вести на обоих путников панику, окончательно сбить их с пути. У бесов, кстати говоря, имеются клички. Как у воров и убийц — клички! И они издают похабные звуки. Изображают, говорит Данте, «трубу из зада». Данте видит эти перемигивания бесов, точно оценивает смысл их поведения — однако что поделаешь! Вергилий следует по пути, указанному бесами, и не находит моста…

У меня нет под рукой книги, и я не могу вспомнить, чем окончилось приключение… Я только приведу ту необычайную мотивировку, которую изобрел автор для объяснения, почему не оказалось моста. Он обвалился во время того землясения, которое произошло в Аду, когда туда спустился Христос! Какая мощь подлинности!

Неудивительно, что, встречая Данте на улицах Флоренции, прохожие отшатывались в священном страхе:

— О, Боже мой, он был в Аду!"

0. Шаламов и Адорно. Начиная от знаменитой цитаты из Нобелевской речи Бродского (Которая потом начала самостоятельное путешествие — впрочем, я так и не нашёл нигде этой цитаты из Адорно): "Как можно сочинять музыку после Аушвица?" — вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить тот же вопрос, заменив в нем название лагеря, — повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. "А как после Аушвица можно есть ланч?" — заметил на это как-то американский поэт Марк Стрэнд". Дело не в "преступлениях кровавого режима", я как раз очень раздражаюсь, когда становлюсь свидетелем того, как вина за какой-то экзистенциальный ужас объясняется кровавым режимом (даже если это режим Пол Пота и Йенг Сари, которых забыли все). Это мне напоминает моего знакомого антисемита, что иногда оказывался в затруднении, объяснить какую-то ситуацию. Он нервничал, и тут — о, спасение — появлялся еврейский след и картина мира становилась гармоничной. Так и с многочисленными кровавыми режимами (которые действительно кровавы) и даже с Чубайсом и Путиным. Меж тем пробема действительно страшна — потому что Шаламов как бы продолжает линию Достоевского. Что делать, если дьявол не вовне, как мифический жидомасон или Путин, а внутри?

Он как бы выполняет роль целого полка западных поэтов и философов, спрашивая — "Можно ли что-то делать, и если можно, то как после того, чему он был свидетелем. И когданикакого рационального повода для веры в человека нет". Публика, впрочем завтракала — не задаваясь этим вопросом слишком сильно.

1. Шаламов и Солженицын Это вопрос о незримых парных кадровых позициях — Шаламов-Солженицын, Достоевский-Толстой. И история про несъеденного кота.

Ср. "В «Новом мире», говорят, идет рукопись какого-то Солженицына о лагере — о нем утверждают, что новый Лев Толстой, дай-то Бог! Разрешения на ее печатание пока нет." [С. А. Снегов — В.Т. Шаламову 3-IV-62 г.]

Ср. "Мне нужно отвести один незаслуженный комплимент. Ни к какой «солженицынской» школе я не принадлежу. Я довольно сдержанно отношусь к его работам в литературном плане. В вопросах искусства, связи искусства и жизни у меня нет согласия с Солженицыным. У меня иные представления, иные формулы, каноны, кумиры и критерии. Учителя, вкусы, происхождение материала, метод работы, выводы — все другое.