Украина против Донбасса. Война идентичностей - Евгений Вадимович Рябинин

линии фронта. Ты ложишься с этими звуками и просыпаешься с ними, работали «грады», ездила САУ, скидывали кассетные боеприпасы, один раз в двухстах метрах от нас разорвался кассетник.

– Как Вас встретил Мариуполь?

– В Мариуполе мы расположились в церкви, которая находится на левом берегу Кальмиуса, в частной стоматологии «Аполония». Там был склад медикаментов, и врачи собирались утром, брали медикаменты и разъезжались по разным точкам в городе. Размещались врачи в разбитых клиниках. Тогда увеличился поток гражданского населения, которое начали доставать из-под завалов; их доставали соседи, знакомые, у многих начинались гангрены, если был сахарный диабет, многие были с простреленными ногами, кто-то пострадал от артобстрела, к кому-то РПГ залетала в квартиру и люди не могли выйти, были заблокированы в квартире. В основном поступали в хирургию, и там мы тоже все делали – уколы, перевязки, гигиену. Там я пробыл десять дней, очень много работы было, больница была разбита, оборудование не работало. Не было ни света, ни воды. Вечером очень рано темнело, и запускали генератор – один на весь микрорайон, а рядом комендатура стояла и у них был генератор, такая картина апокалипсиса – ты видишь это в 7 часов утра, все разбито, люди где-то сидят, кухни эти мариупольские перед подъездами, могилы возле подъездов, а наступает темное время – и все: света нет, нет ничего, и только спустя неделю стали появляться огни в квартирах, свет автономный стал появляться, люди начали возвращаться после боевых действий. Запомнился такой момент: один мужчина рассказывал, как всего лишился в одночасье – две машины, две квартиры, жена, дочь, и теперь без ног лежит человек, ничего у него не осталось.

– Дмитрий, Вы каждый день сталкиваетесь со сложными ситуациями по роду своей деятельности. А как бы Вы определили, что такое война?

– Мне задавали этот вопрос, и он очень сложный. Это целая философия: у кого-то сломалась судьба, кого-то убили, там нет однозначного ответа, война – это реально философия. Помнится, было ночью поступление в Новоазовск, гражданских вытащили из-под завалов, а самое ценное – это пластиковые бутылки и вода, мы покупали воду и приносили раненым, воды не было в самой больнице в Новоазовске, были только большие баки в хирургическом отделении и терапевтическом, в других местах – это уже была проблема. Мы собирали пустые пластиковые бутылки: кто-то забывал их при эвакуации, кто-то мог отпить и оставить, и мы собирали эти бутылки, сливали в одну, потому что было новое поступление раненых, и им тоже нужна была вода. Мариупольцы пили из луж и с батарей сливали техническую воду, а когда мы давали им нормальную воду, для человека ничего ценнее этого не было. Однажды привезли женщину, она четыре дня пролежала под плитой; мы ее отмыли, и я ее спросил, чего она хочет. Она отвечает: «Кефира хочу», – и мы пошли, купили кефир; она говорит: «Как же это вкусно». Человеку кефир нужен был, и он был для него дороже миллиардов.

Когда мы по утрам заходили в палату, то спрашивали у больных, чего бы они хотели: кто-то просил чаю, кто-то воды, кто-то кефира; кто-то просил открыть окно, а там запах невыносимый стоял. Мы снимали с них одежду, а они сопротивлялись и говорили: «Не снимай с меня одежду, не снимай свитер». Я говорю: «Мы тебе сейчас новую одежду дадим», а он отвечает: «Да этот свитер меня уже неделю греет, я в подвале сижу, а ты снимаешь его с меня». Он уже потом пропах, он воняет уже, кое-как уговоришь, дашь рубашку чистую из гуманитарки, спрашиваешь: «Ну что, теперь лучше?» – «Да, лучше», – отвечает.

Люди были серые, как асфальт, серо-металлического цвета, эту пыль невозможно было смыть, только соскабливать, грязь впитывалась, и когда открываешь окно, кто-то говорил: «Господи, как у вас тут хорошо, не стреляют». Вот такая вот история, это и есть война. Работники больницы рассказывали мне, как ездил украинский танк и по больнице стрелял. Когда они увидели танк, то успели вытащить все койки в коридор, и, таким образом, никто не погиб. Обрушилось перекрытие, и просто чудом никого не придавило. Видели захоронения прямо возле подъездов – это война. С утра видишь, был прорыв трубы в яме, сидят два мужика и подают людям воду – это тоже война, хлеб приехал, люди идут за хлебом – это тоже война. Привозили воду военные, эмчеэсники, люди выстраивались в очередь и брали воду – это война, кухни мариупольские – это тоже война. Вся наша жизнь и есть одна сплошная война. Такая вот история.

История тринадцатая

Мандалорец

Разве сестры милосердия, со всей любовью,

ухаживают только за теми, кого можно вылечить?

Нет, они еще с большей любовью заботятся

и о безнадежных, неизлечимых.

А. Островский. Без вины виноватые

Меня всегда поражали люди, которые готовы отдать свою жизнь, здоровье, время во благо других людей. Это может проявляться в любых выражениях, будь то домохозяйка, которая заботится о всех членах семьи, чтобы им было максимально комфортно; волонтер, который работает бесплатно и помогает людям, которых никогда прежде не видел и которые никем ему не приходятся. Сестры милосердия – это какой-то определенный тип людей. Я не знаю, что их заставляет заниматься этим сложным делом, но, возможно, это их особая миссия. Дарья – яркое тому подтверждение, и самое интересное, что это очень оптимистичный человек.

– Почему Вы решили поехать на Донбасс?

– Как-то вечером я ужинала и начала смотреть новости из Мариуполя, показывали съемку при помощи дрона. Я увидела полностью сожженный город. Я просто замерла и не могла дальше есть. Я потом дня два не могла ни есть, ни спать. Я постоянно думала о том, как я могу есть и спокойно спать, когда люди в этом городе не могут элементарно есть и спать, как это делает обычный человек каждый день, даже не задумываясь об этом. Я нашла информацию в нашей больнице, связалась с теми, кто занимался отправкой людей на Донбасс. Мне сказали, что завтра в 7 часов утра нужно быть готовой. Вот так я и попала в Мариуполь.

– Когда это было и сколько раз Вы уже побывали в Мариуполе?

– Первый раз я была в июне 2022-го, потом через месяц, потом в августе, зимой в феврале и потом раза два или три. Была только в Мариуполе, в другие места меня не пускали, а в Мариуполе я уже прижилась. И я понимала, что еду к