В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Игра «Мельница». Все садятся в круг, вытянув ноги вперед. «Водят» двое: «старый» продает муку, «молодой» — естественно, новичок — покупает. Старый «пускает мельницу» — приказывает молоть, и все стучат ногами об пол. Потом он уходит «пускать сыпь», а новичка тут же сбивают с ног и молотят долго и основательно — так, что наутро он, по словам Логунова, не может дойти до фельдшера.
«Склонны к буйству, бунту и побегам»
В камерах исправдомов складывался криминальный мир со своими законами. Три ступени его иерархии: случайные «Иваны»; мелкая, но убежденная уголовная братия — «шпана»; достигшие успехов в воровской профессии «фартовые». Проявлением самоорганизации заключенных были побеги и бунты, особенно многочисленные в первой половине 1920-х годов. Пенитенциарная система была слаба, а послереволюционное разгильдяйство достигло апогея, затронув и персонал ИТУ.
Самым знаменитым побегом тех лет был, конечно, побег Леньки Пантелеева из камеры 3-го исправдома в ноябре 1922 года. Но и после этого заключенные совершали побеги, устраивали бунты и вообще вели себя отвратительно. Только за октябрь — декабрь 1924 года было зафиксировано 54 удачных и неудачных попытки побега из мест заключения Ленинграда и Ленинградской губернии; за январь — апрель 1925-го — 39 таких случаев. К примеру, в ноябре 1924 года из арестного дома на Захарьевской улице бежал бандит Дмитриев; при задержании он был ранен и скончался в тюремной больнице спустя несколько дней. В начале 1926 года по пути из домзака в суд совершили побег, ранив конвоира, двое опасных бандитов — Николай и Борис Лопухины; о том, чем это кончилось, мы рассказывали в главе «Дегустаторы свежей крови».
Отличился на этой ниве некто Михаил Авдеев, «шниффер», на счету которого были десятки взломанных касс и сейфов. Четырежды судимый до революции, он после Октября умудрился несколько лет занимать должность председателя волостного исполкома в Вырице, а также являлся адептом популярной в начале 1920-х годов секты «пророка» Ивана Чурикова. Потом вернулся к криминальной профессии, попался, был осужден, благодаря пролетарскому происхождению получил малый срок, вышел, попался снова. Первый раз пытался сбежать по пути из камеры на допрос: размял в кармане несколько папирос, швырнул пригоршню табаку в глаза конвоиру, и давай бог ноги… Неудачно — поймали. Вторую попытку готовил прямо в камере 3-го исправдома (на Нижегородской улице, ныне Лебедева, дом № 39). Камера № 152 находилась на четвертом, верхнем этаже. Авдеев с сокамерником Евгением Рябинкиным, подследственным военного трибунала, решили проделать дыру в потолке и уйти по крыше. Отломали железную ножку койки, принялись осторожно долбить потолок над дверью камеры «под общий шум в прилегающих камерах и топот ног в коридоре», как сообщает хроникер журнала «На посту». (Очень может быть, что соседи нарочно создавали этот шум, дабы помочь «браткам подорваться».) Обломки запихивали в вентиляционное отверстие, пролом же заклеивали промасленной серой бумагой. Дыра росла, и в одну прекрасную ночь подельники смогли пролезть в нее. Оказались в вентиляционной трубе, проломив ее, выбрались на чердак, оттуда на крышу. С собой захватили веревку, свитую из постельного белья, полотенец и кальсон, по ней спустились на крышу прилегающего административного здания. Впереди уже маячила воля за невысокой кирпичной оградой… Как назло, дежурный домзака вышел на улицу покурить, поглазеть на звезды. Услышал шум, поднял тревогу… Беглецов настигли. Авдеев отчаянно сопротивлялся: прокусил пальцы правой руки начальнику домзака Чернякову.
А вот в 1927 году побег арестанта из камеры предварительного заключения районного отдела милиции обернулся целой серией леденящих душу преступлений. Тут, как водится, виной всему женщина — сожительница арестанта, проститутка-хипесница. Сам беглец на следствии рассказывал об этом так: «Вечером к моей камере подходит моя баба. Я даже удивился, как это ее впустили. Не успел я опомниться, как она ключом открывает камеру и говорит мне: „Не разговаривай, пойдем скорее, часовой спит“. Опоила часового „малинкой“. Так и ушли». («Малинка» — тогдашний эквивалент нынешнего клофелина, водка с хлоральгидратом; клиенту дают сначала чистой водочки, после нее вкус препарата не воспринимается; далее — доза «малинки», и клиент через 10 минут спит крепким сном.) Беглецы продолжили криминальную практику: в свое логово на Обводном стали заманивать торговцев с Сенного рынка под предлогом совершения сделок. Опаивали их проверенным способом, грабили, убивали, расчленяли и топили останки в Обводном канале. Эта кровавая идиллия продолжалась около года. Однажды подельник привел домой знакомую проститутку, уверял, что просто так; сожительница не поверила и из ревности (а может, и из страха самой оказаться в Обводном канале в расчлененном виде) побежала в милицию с чистосердечным признанием.
В местах заключения случались и массовые беспорядки. Как, например, 24 октября 1924 года в изоляторе спецназначения — в «Крестах». Об этом сдержанно, но точно рассказывает журнал «На посту»: «В первом часу дня находящиеся в исправдоме заключенные из наиболее разнузданных и неустойчивых элементов (налетчики и прочие) в количестве 200 человек вышли на галереи и, предводительствуемые закоренелыми преступниками Воронцовым и Окишевым, направились к камере № 466, дабы учинить расправу над содержащимися там заключенными, в свое время работавшими в органах ЧК. Отбросив преграждавших им путь надзирателей, толпа стала штурмовать камеру, пытаясь одновременно расправиться с администрацией. В вызванный начальником изолятора красноармейский караул со стороны взбунтовавшейся толпы полетели камни, параши, ножки от кроватей… Обороняясь, караулу пришлось открыть огонь, причем главари были убиты». Для окончательного восстановления порядка потребовалось 4 дня. Отметим: Окишеву терять было нечего, суд готовился вынести ему расстрельный приговор за серию дерзких бандитских налетов. Однако поражает та легкость, с которой бунтовщикам удалось вырваться из камер и нейтрализовать надзирателей. По-видимому, у них были сообщники среди персонала исправдома. Что неудивительно, если вспомнить про исправдомовскую зарплату…
Снабдить параши крышками!
Но жизнь — она и за решеткой жизнь. Очевидец изображает идиллическую сцену во дворе тех же «Крестов» спустя полгода после бунта: «Работают партии заключенных, одни пилят дрова, другие метут двор, третьи нагружают подводы кипами картузов, изготавливаемых для ЛСПО (Ленинградского союза потребительских обществ), а также книгами, напечатанными в типографии изолятора… Раздаются громкие голоса, взрыв смеха, деловой окрик, и у всех свободные движения, прямой взгляд…» Трудовое перевоспитание в действии.
В этом же изоляторе спецназначения усилиями заключенных и при поддержке начальства издавалась газета «За решеткой». В ней публиковались остроактуальные материалы, такие как статья «Долой матерщину!» или стихи, бичующие азартные игры:
У подъезда изолятора
Там старушка мать стоит.
В этом доме за решеткою
Сын ее давно сидит.
Тащит бабка передачу,
Чтоб сыночка поддержать,
А сынок успел
