В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Уголовный кодекс предполагал в качестве основной меры наказания лишение свободы на сроки от одного месяца до десяти лет. Если преступник не поддается воспитанию в силу чуждого классового происхождения, а его преступление есть акт принципиального неприятия советского строя, то к нему можно применить «высшую меру социальной защиты» — расстрел, но нельзя лишать свободы более чем на указанный срок. Отбывание наказания обязательно должно быть соединено с общественно полезным трудом: именно в нем заключается главное лечебное средство. На этом основывался и Исправительно-трудовой кодекс 1924 года. Пенитенциарная система строилась следующим образом. В составе НКВД РСФСР было создано Главное управление мест заключения (ГУМЗ); в двойном подчинении ГУМЗ и местных Советов — губернские распорядительные комиссии. Места заключения разделялись на три категории: 1) учреждения для применения мер социальной защиты и мер исправительного характера (дома заключения, исправительно-трудовые дома, трудовые колонии, изоляторы специального назначения); 2) учреждения медико-педагогические (трудовые дома для несовершеннолетних); 3) учреждения медицинские (колонии и интернаты для психически неуравновешенных правонарушителей, туберкулезных больных и прочие).
Классовый принцип, конечно, тоже не был забыт. Лица, не имевшие счастья принадлежать к пролетариату и трудовому крестьянству, совершившие «в силу классовых привычек, взглядов и интересов» опасные преступления и осужденные, по формулировке того времени, «со строгой изоляцией», подлежали содержанию «с усугубленным режимом» — в изоляторах. Осужденные из трудящихся (граждане рабоче-крестьянского происхождения, не нэпманы какие-нибудь, не из белогвардейцев и не из «бывших») пользовались сравнительно мягким режимом исправдомов и трудколоний как «впавшие в преступление случайно, не будучи по существу противниками советского строя». Предполагалось, что их перевоспитание в процессе социалистического труда и под влиянием культпросвета пойдет как по маслу.
На сорокарублевом жалованье
Увы, принципы вступали в катастрофическое противоречие с действительностью. Прежде всего потому, что средств не хватало даже на содержание достаточного количества исправительно-трудовых учреждений, не говоря уже об обеспечении их всем необходимым для успешного перевоспитания бандитов, убийц, воров, мошенников, хулиганов и прочей несознательной публики. Зарплата начальника исправдома в 1925 году в Ленинграде составляла 91 рубль, а рядового сотрудника — 37 рублей. Напомню: мелкий советский служащий Корейко в своем «Геркулесе» получал 40 рублей, и окружающие недоумевали, как он живет на такие гроши. Зарплата инженера на производстве (Брунса или Талмудовского) составляла 120–240 рублей; в этих же пределах находились зарплаты среднеответственных работников гос— и партаппарата. Рядом с ними сотрудники исправительно-трудовых учреждений (ИТУ) были обречены еле-еле сводить концы с концами. Как, впрочем, сотрудники НКВД вообще. Это ведомство в 1920-е годы было далеко не богатым. С немалой радостью милицейская пресса Ленинграда сообщала, например, что 10 ноября 1924 года, в день семилетия рабоче-крестьянской милиции, всем ленинградским милиционерам мужского пола выдано в виде премии по паре трикотажного белья, женщины же получили по 4 аршина (2 м 80 см) бумазеи.
На культурно-просветительную работу с заключенными выделялись совсем уж минимальные средства. Скажем, в 1925 году Ленинградский губфинотдел отпустил на эти цели 8000 рублей. Это значит — по рублю на заключенного. Между тем в школах при ИТУ Ленинграда и Ленинградской губернии в октябре — декабре 1924 года добровольно обучался 801 человек, а январе — апреле 1925-го — уже 1114; тюремное начальство не имело возможности материально обеспечить тягу заключенных к знаниям. Сам нарком внутренних дел РСФСР товарищ Белобородов на Втором Всероссийском пенитенциарном съезде в конце 1924 года сетовал на «условия крайней нужды», в которых пребывали исправительно-трудовые учреждения. О материальной скудости как о причине неудач в деле перевоспитания преступного элемента писал в 1926 году сотрудник ИТУ из города Мелекесса П. Логунов в журнале «Суд идет!»: «За необорудованностью уездных мест заключения, за малою их вместимостью (сто-двести человек), за неимением большого числа камер (самое большее — десять) администрация домзака или исправдома бессильна, конечно, размещать заключенных по классовому признаку, по категориям и т. д. В результате получаем: в одной и той же камере и срочные, и следственные, и пересыльные, и крестьяне, и рабочий, и бандит, и убийца, и поножовщик-хулиган… Конечно, при таких условиях вести воспитательную работу среди арестованных, требуемую Исправительно-трудовым кодексом, места заключения не могут и в силу печальной необходимости предоставляют заключенных самим себе… В роли „воспитателей“ выступают вор-рецидивист, закоренелый хулиган, бандит, завсегдатай пивной… Вся эта шайка здесь, в стенах исправдома, великолепно срепетировалась, спелась, установила связь с себе подобными в соседних камерах…»
Как надо хоронить бабушку
Вопреки установкам партии, речам наркомов, статьям кодексов исправдома и домзаки становились университетами преступного мира, кузницей кадров профессиональной преступности. Корифеи этого мира — как правило, воры с хорошим дореволюционным стажем — быстро вводили новичков в курс дела, используя методику восточных гуру: прежде всего ошеломить пациента, довести до полного изнеможения, душевного и телесного. Этой цели служили тюремные игры и ритуалы — что-то вроде испытаний для новичков при посвящении в рыцари тайного ордена. Вот несколько примеров, описанных тем же П. Логуновым.
В камеру входит новенький. Публика сидит по нарам, глядит на вошедшего испытующе. Хриплый голос из дальнего угла вопрошает: «За что зашел? Свой?» Это — детектор. Рецидивист обязательно ответит: «Свой в доску!» А случайная жертва закона, на тогдашнем блатном жаргоне «Иван», не знает, что отвечать. Новичок получает название «кобла», и над ним обязательно совершается «суд». Двое сокамерников кладут одеяло на пол и держат его за концы; на одеяло ставят «кобла». «Судья» читает «приговор», в некий момент, по знаку, одеяло выдергивают, новичок падает, его этим же одеялом накрывают и начинают колошматить.
А вот игра под названием «Бабушку хоронить». Один из обитателей камеры ложится на пол вверх лицом, складывает руки; остальные берут в руки свернутые жгутом полотенца, ходят вокруг него и «отпевают»; потом начинают «прощаться», прикладываясь по очереди к «покойнику». Когда новичок наклоняется к «усопшему», тот его хватает и цепко держит, а остальные лупят жгутами.
Игра в ложки. Садятся двое заключенных среди камеры, им накрывают головы одеялами и бьют ложками, а они должны узнать, кто ударил. Узнавший вылезает, на его место садится узнанный. Новичка же незаметно бьет его сосед — «товарищ по несчастью», так что бедняга не может никак угадать обидчика и получает максимум шишек и синяков от ложечных ударов.
Игра «Быков перевозить». Среди камеры «продавец», «покупатель» и «перевозчик» торгуются, покупают скотину. Все остальные встают на койки, это «быки». Сторговались; «перевозчик», подходя к новичку, просовывает ему голову промеж ног, хватает и несет, как куль; донесет до середины и со всей силы — бух на пол. Шишки, синяки, а
