Марина Цветаева - Тетрадь первая

X, Y, Z — дело не в именах — если бы все прошедшие через эту тетрадь, т. е. мою жизнь — неважно с какого по какой год — ибо так было, есть и будет, и тетрадь по существу — одна, если бы любой из них или: хотя бы один из этих всех меня вдруг, неожиданно, как во сне бывает, окликнул, назвал за руку через стол:

— Марина!

Если бы кто-нибудь из этих всех отважился назвать меня по имени — как во сне и тогда — взглянуть — как во сне и тогда — взять за руку — как во сне и тогда, я бы каждого — сразу (даже никогда не виданного и не любимого!) не только узнала, — всё бы забыла — кроме него. (О, как рванулась бы через стол — и все годы!)

<Вдоль правого поля:> Уже слышу свое «дружочек!».

Мое наглухо-забвение и начисто неузнавание ведь только в ответ (я ведь никогда не знаю, было ли) — в отместку себе, а не им, и если оно цельнее и полнее ихнего, то только потому что я сама (<пропуск одного слова> моя любовь тогда) полнее и сильнее их — любви и самих.

Чтобы мне, ничего не знавшей кроме, так не узнать — нужно было именно (когда-то, хотя бы вчера) ничего не знать кроме. Знакомых я помню (приблизительно). Друзей — точно и прочно.

Но — С. М. без меня обошелся, Э<ренбур>г без меня обошелся, Г<елико>н без меня обошелся, тот А. Б. без меня обошелся, как обошелся тот кого в этой тетради пока что только провожала — только что проводила! под луной, как обойдется тот, кого еще и тени нет в тетради (скоро ляжет через лист) как обошелся же Б. П., разойдясь с женой и женившись не на мне: на НЕ-МНЕ: полюбив — другую.

Как один не обошелся: Р<ильке> — скажете, п. ч. умер? — как не обошелся бы Р<ильке>, без всех, но не без всего обходившийся. Я же, чисто, просто, без <пропуск двух-трех слов>. (All.) Оттого и allein. Das All ist allein. [237] (П. ч. всё в нем, а не вне.) <Пропуск одного слова> не через <пропуск одного слова>, а через включение.

ЗАПОЗДАЛЫЕ ЗАПИСИ ВЕСНЫ 1923 Г.

(пастернаковской)

АПРЕЛЬ

Когда я уезжаю из города, мне кажется, что он кончается, перестает быть. Так о Фрейбурге, напр., где я была девочкой. Кто-то рассказывает: «В 1912 г. когда я, проездом через Фрейбург…» Первая мысль: — Неужели?.. (Т. е. неужели он, Фрейбург, есть, продолжает быть?) Это не самомнение, я знаю, что я в жизни городов и людей — ничто. Это не: без меня? а: сам по себе?! т. е. он действительно есть (будет, был) вне моих глаз есть, не я его <фраза не окончена>

Когда я ухожу из человека, мне кажется, что он кончается, перестает быть. Так о Z, напр. Кто-то рассказывает. «В 1918 г., когда я встретился с Z…» Первая мысль: — Неужели?.. (Т. е. неужели он, Z, есть, продолжает быть…) — Это не самомнение, я знаю, что я в жизни людей — ничто, это глубокое, невинное изумление, за которым — пусть я в жизни городов и людей — ничто — очевидно нечто — есть.

(Перекличка с С. М. В. об Але — той же весной 1923 г. в Чехии: «Ничего удивительного. Сначала она думала, что всё внутри, а теперь начинает открывать, что есть что-то и <пропуск одного слова>. Просто — открывает внешний мир». Я: — Факт существования чего-то во-вне.)

* * *

Кончается, перестает быть. Здесь нужно различать два случая. Сильно обжитые (оживленные? выжатые?) мною люди и города пропадают безвозвратно: как проваливаются. Не гулкие Китежи, а глухие Геркуланумы.

Те же, лишь беглым игрищем мне служившие (в которых я, в людях и в городах, только проездом, где <сверху: в которых> не жила, через которые только прошла) — застывают. На том самом месте. На том самом жесте. Как в стереоскопе.

* * *

Когда я слышу о первых, я удивляюсь: неужели стоит? Когда я слышу о вторых, я удивляюсь: неужели растет? (дальше).

Повторяю, это не самомнение, это глубокое, невинное, подчас радостное изумление.

Слушаю, расспрашиваю, участвую, сочувствую и — втайне: Не Фрейбург. Не тот Фрейбург. Личина Фрейбурга. Обман. Подмена.

* * *

Если часто уезжать, можно обезлюдить (обезгородить) всю Европу!

* * *

14-ти лет я была убеждена, что это мои глаза зажигают по Москве фонари.

* * *

Это достоинство у меня есть: безвозвратность.

* * *

Эвридикины асфодели.

* * *

Веймар и май.

* * *

Продвигающаяся по пашням.

* * *

Для тех, откричавших последние крики,

Свидания ножик востер.

Не надо Орфею сходить к Эвридике

И братьям тревожить сестер.

* * *

Небо — тридевять земель.

* * *

Аля: Сумасшедший священник (?) оплакивающий каждую секунду. (NB! связь утеряна. 1932 г.)

* * *

Диалог о домике.

* * *

За этот — пожизненный ад

* * *

Как зуб к десне,

Как дуб к сосне…

* * *

«Не нашел своего лица…» У поэта должно быть не лицо, а голос.

* * *

май 1923 г.

— Это так преломляется в Ваших глазах! (Люди обо мне и мире.) — Нет, не прелом — ляется: выпрям — ляется!

* * *

Я (о своих Земных Приметах, к<отор>ые тогда переписывала)

— Будь я критиком, т. е. имей я возможность говорить о своих вещах вслух, я бы о своих Земных Приметах сказала: — Поразительная легкость в мыслях!

* * *

Переписка с С. на Штейнере (доклад, поскольку ныне помню, о детях дошкольного возраста, предназначенный, поскольку помню, для рабочих [238]).

Я: — 1) Как в церкви! — 2) Посрамляет естественные науки. — 3) Скоро уйдем. 4) Совсем не постарел с 1909 г.

С.: Лев [239] распластан ибо полагает, что этот Ersatz [240] Льва его посрамляет сплошными grossartig’ами [241].

Я: — Терпи. Накормлю яичницей. Бедный Лев! Ты — настоящий.

С.: Бюллетень о состоянии Льва:

Успокоился. Обнаружил трех львов на стене. К псевдо-Льву свое отношение определил: «Злая Сила!»

* * *

Я: Жалею Льва. Этот похож на Чтеца-Декламатора.

С.: Для меня — на незнакомом языке!

Я: Он обращается исключительно к дамам. 2) Простая элементарная пропаганда антропософии. 3) Будет ли перерыв?

С.: — Сам жду. Вдруг — нет? Вдруг до утра? А?

Лев

Я: Если Шт<ейнер> не чувствует, что я (<пропуск одного слова>) в зале — он не ясновидящий.

* * *

Запишу, что помню. Во-первых, вовсе не помнила, что Штейнера, раньше, уже видела. (Иначе откуда бы: совсем не постарел с 1909 г. Очевидно в отрочестве, в Москве.) Доклад был скучный. Но сначала о докладчике. За кафедрой — юноша. Движения птицы. Главное действующее лицо: перекатывающееся адамово яблоко, как у мучеников. Молодой протестантский проповедник. Никакого пробела на груди, сплошь черен, застегнут наглухо, только у самого горла узкая кайма воротника. Молодой Бодлэр. «Sehr geehrte Herrn und Damen… Herrn und Damen… Herrn und Damen… Zahnwechsel… Herrn und… Zahnwechsel… Damen… Damen… Zahnwechsel…» [242] crescendo и из presto — prestissimo [243] — как обратный (снизу вверх) водопад, вот-вот сейчас имеющий оторвать ему голову.

— «Bis 7 Jahre ist ein Kind nur ein grosses Auge» [244].

Больше ничего не помню.

Чувство явного несоответствия голоса и говоримого, голосового (и душевного) размаха — и смысловой <пропуск одного слова>. Не сказал ничего нового, ничего примечательного, ничего своего, но сказал — голосом, шеей, адамовым яблоком — так, что до сих пор помню, верней — вижу.

Зал ужасен: пражские немцы, т. е. худшие во всем мире, п. ч. мало-мальски приличные из Праги, после революции, ушли. Короче: сплошные приказчики, пришедшие послушать своего (немца). По окончании каждый считает своим долгом подойти к Herr Doktor и оповестить его кто о своем нынешнем сне, кто о первом зубе своего ребенка. Идут как к акушерке или к гадалке. А он — как Блок в 1921 г. под напором ненависти — под напором этой любви — всё глубже и глубже в деревянную стену кафедры, к<отор>ая вот-вот станет нишей, а он — святым. И всё выше и выше умученное адамово яблоко. И с неизбывной кротостью — всем — каждому: улыбку, ответ, кивок. Очередь приказчиков на ясновидящего: я в самом конце. Последняя. (Всем — нужнее!) Стою, борюсь: так устал — и еще я… Но: я, ведь это всё-таки не эти все. И — если он ясновидящий… Пока борюсь — уже предстою. Тому юноше — тысяча лет. Лицо в сети тончайших морщин. Тончайшая работа времени. Шаг назад — и вновь юноша. Но стою — и леонардовой работы старость. Не старость — ветхость. Не ветхость — призра<чность?>. Вот-вот рассыпется в прах. (Сколько стою? Секунду?)

И, набравшись духу и воздуху:

— Herr Doktor, sagen Sie mir ein einziges Wort — fürs ganze Leben! [245]