Марина Цветаева - Тетрадь первая

— Не знаю, обнаружится ли в дебрях моих записей еще одно мое письмо, последнее, знаю, что в дебрях сундуков существует на него ответ: целый обвинительный акт: за ужасное (у меня — намеренное, чтобы сразу разорвать) слово: связь, за разбитое его доверие, преданность, приверженность. (Было ли всё это — ничего не знаю и никогда не узнаю.) На последнее письмо, уже дико мучась от другого: другим, не ответила.

1926 г. — весна, помнится. (2-го ноября 1925 г. приехала в Париж.) Мы на Villette, y Черновых [227]. Новые люди, успех первого вечера, воженье вдоль виллетского канала увесистого чудного Мура, и пр. и пр., сердце — отчасти, время — целиком замещено. И — письмо от А. Б<ахраха>. Просит повидаться. Назначаю. Нееврейски-высокий, но типично-еврейский молодой человек, долговязый, с большими глазами (или очками?) с большими ушами, с большими губами. У Ч<ерно>вых его знают, по крайней мере с виду: как усердного танцора на эмигрантских балах и неудачного претендента на руку дочки Цейтлиных [228] (меценатов) — красотки — предпочедшей ему какого-то профессора. Отношение (ч<ер>новское) юмористическое. Подготовленная, нацеливаюсь.

Сидим в кухне — все Черновы, т. е. с нами человек двенадцать — и едим кровавую колбасу (будэн, изделие местных бойнь, какой-то особенный сорт: с кашей).

— А это, что Вы едите, кровавая колбаса. Она очень полезная: сгущенная кровь. В этом кусочке, напр., — правда интересно! — целая бочка крови, конечно не бочка, но вроде. Между прочим, ее покупают на метры — здесь два — но она когда жаришь сильно садится, так что нужно покупать три. Здесь как раз бойни, очень удобно.

А. Б. — Гм…

И т. д. — повышенно-деловито и участливо, точно в ответ на его подробные расспросы, точно весь он, А. Б., от этого будэна зависит (так человеку хором объясняют как лучше проще быстрее пройти туда-то, где он в 3 ч., скажем, непременно должен быть).

Словом, с колбасы не съехали.

Говорили впрочем кажется еще о Борисе Зайцеве.

(Сейчас — и только сейчас — вижу, что шутка вышла не совсем уместная: из-за еврейства — и крови, которых тогда не связала и которых, убеждена — ибо знал меня — не связал он. Могли связать — другие, но плохих других — не было. Невинно веселились (все, кроме него). Сейчас чуть-чуть жалко вспоминать: кажется единственный раз в жизни была со всеми — против одного (как год или <около?> спустя — единств<енный> раз — со всеми — за одного: Линдберга: toutes proportions gardées! [229]). Но цель моя была — только мистификация: оказаться после такого, после того лирического потока — дурой, занятой только кровавой колбасой. Словом, если не щадила его, не щадила и себя, ибо никакого разъяснения не последовало. М. б., взволнованный встречей, ничего и не заметил, кроме: много народу, разговоры не о том… [230])

Гóда — не знаю, знаю весна, положим — 1927-ая [231]. Пишу, очевидно после перерытия дебрей, т. е. напав на какое-нб. его, А. Б., письмо (трогательное), т. е. его — того, себя — ту, всё — то — узнав! — что очень хочу повидаться по-человечески, не на людях, не за едой (NB! колбасой) и предлагаю встретиться на Ch<amp> de Mars — таким-то поездом (день, число, час). Если не может — пусть предупредит.

Число, день, час, поезд. Champ de Mars. Иду вдоль перрона, подымаюсь по лестнице, вхожу в здание вокзала — никого. Жду возле вокзала 10 мин., спускаюсь по лестнице, сажусь в обратный поезд.

Дома пишу: На вокзале была, но никого не было. Если шутка — неудачная, месть — недостаточная, т. е. недостаточно крупная, т. е. просто мелкая: никакого мелкого самолюбия у меня нет, а крупного не бывает. «J’ai failli attendre» [232], — да я всю жизнь — жду (тем хуже для тех, кто не приходят!) внутри себя жду и внутри дома, на улице — никогда, а если да — то не дольше десяти минут и не больше пяти раз за жизнь — но всё это — частности. Недоразумение? т.е. очередное разминовение? Но повторяющаяся случайность есть — судьба, здесь: не-судьба.

Ответ: никакого письма не получал. Ждал.

Я, в ответ: — Роковое, ибо адр<ес> был тот и я сама опускала. Что ж, попытаемся еще раз, но пусть теперь назначает — он, м. б. у него более легкая рука.

Ответа — никакого. Дивлюсь и перестаю думать.

Через день — письмо: — Стоял, ждал, прождал три поезда, Вас не было.

Я, в ответ: — Стоял и ждал в Neuilly (или еще как-то), а я сидела и ждала (письма) в Мёдоне — которого так и не дождалась.

В ответ в закрыт<ом> конверте: телеграмма его мне: жду Вас там-то, такого-то, таким-то поездом. Не сможете — предупредите — телегр<амма> возвращенная ему с надписью: Destinataire inconnu [233].

В Мёдоне я, тогда, жила два года, ни разу не переезжала, и знали нас, из-за огромной переписки, больше чем кого бы то ни было. Смотрю: 2, Av<enue> Jeanne d’Arc Meudon M-me Zvétaieff-Efron — совершенно верно и точно.

— ? —

Больше не писали и не пытались. Очевидно — устали оба. (NB! Назвать весь этот случай всерьез судьбою мне мешает некрупность человека. С Б. П. это была бы — судьба, и не дай Бог!) Тоже очевидно, что не так уж было нужно: что совсем не было нужно — раз обошлись.

Совсем-конец

Или

Послесловие

Еще через год — посылка, книжная. Открываю: все мои книги: Царь-Девица, Ремесло, Мóлодец, и еще и еще… Почерк на бандероли — его. В углу отправитель. Понимаю (зачем шлет) и делая вид, что принимаю за подарок, раздариваю тут же (необходимо было, а купить было не на что) всем Черновым: Оле — Стихи к Блоку, Наташе — Ц<арь->Девицу и т. д. и т. д.

Денег — возместить — не было никогда. Тем и кончилось. [234]

Так или иначе, тогда, летом 1923 г. я этого человека — любила. Этого ли человека — любила?

(1932 г.)

А — он??? (Всякий он, <пропуск одного слова> кто не я — для меня вопросительный знак. Отвечали мне, т. е. понимала я — только: Dinge [235]. И поэтов. И женщин. (То есть опять — себя.))

конец флорентийских ночей

Ночь с 1925 г. на 1926 г. Я только что приехала в Париж. Бал Писателей. (NB! Кадриль Литературы. [236]) Залы, отдельные комнаты, в одной из них, с притушенным (придушенным) светом — № новогодней программы — гадают. Со мной еще двое-трое. Входит, влетает группа костюмированных, один отделяется, подходит, кланяется. В белом бурнусе и чалме. — «Узнаете?» — Нет. — Ну, вглядитесь, неужели костюм так изменяет? — Вглядываюсь. — Неужели Вы серьезно не узнаете?

Молодое миловидное лицо, темный.

Робко: — Теперь мне действительно как будто кажется, что я Вас где-то когда-то… Как будто — голос…

Вглядевшись еще: — «Нет, я Вас определенно вижу в первый раз».

Вокруг — не то одобрительный, не то удивленный — смех, возгласы, и на фоне общего шума:

— Такой-то.

— Вы?! Господи! Ради Бога, простите, но я так близорука, и так плохо помню лица, и мы с вами так давно не виделись, и Вы тогда были с усами…

— Я — с усами? Но я никогда в жизни не носил усов!!

— Быть не может. Я отлично помню: с черными усиками, щеточкой.

— Но уверяю Вас, что я никогда в жизни…

Тут вступаются окружающие: — М. И., Вы перепутали, Вы его с кем-то другим спутали, он действительно никогда не

— Странно. Я отлично помню. Вот такие маленькие, щеточкой.

Г<елико>н, с отчаянием: — Большие или маленькие, щеточкой или как у Вильгельма — я никогда не носил усов!

— Ну, я Вам верю. Только странно: отлично помню: маленькие черные усики. Или — стойте, стойте! — или это было пэнснэ? Вообще что-то было — чего нет — да, наверное пэнснэ, а те усики щеточкой — это были брови… Должно быть так… Но — как странно.

— Действительно — странно.

Оскорбленный — отходит.

Руку на сердце положа: узнала или не узнала? Действительно ли, до такой окончательной степени, не узнала? Думаю: в первую секунду — да (т. е. не), во вторую — забрезжило, в третью — знала (узнала! по голосу, конечно), но воспользовавшись неподдельностью ибо действительностью своего первого возгласа, уже взятым разгоном (голосовым и внутренним) неузнавания — продолжала не узнавать всё дальше и до конца.

Никогда не окликнул. Изредка — раз в три года — слышу о нем — всё то же: из<дательст>во прогорело, занят какими-то делами.

Ну, а — усы? В усы — честно — верила, мало: их — видела, как только себя назвал — увидела, и увидела, что — отсутствуют. И щеточками бровей — вовсе не отшутилась. Что-то над чем-то, а усы ли над губами или брови над стеклами — это уже частность, это — ему знать, а не мне. Хватит с него <вверху: с меня> и — щеточки!