Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф

уважением. Из-за этого мне хотелось узнавать от них больше. Они не вели себя как боевые роботы. Они были людьми и относились ко мне как к человеку. Поэтому почти каждую нашу встречу в фундаменте моего мировоззрения ломался очередной камень.

Не мой отец, а вся наша культура учила, что ЦАХАЛ и израильский народ – это мои исконные враги. Отец же не видел солдат. Он видел отдельные личности, выполнявшие то, что они считали своим солдатским долгом. Его претензии были не к людям, а к идеям, которые их мотивировали.

Израильтянин Луэй больше походил на моего отца, чем любой знакомый мне палестинец. Он не верил в Аллаха, но все равно меня уважал.

Так кто же теперь мой настоящий враг?

Я рассказал сотрудникам Шин-Бет о пытках в «Мегидо». Они ответили, что знали об этом все. Фиксировалось каждое перемещение заключенных, записывалось все, что они говорили. Они знали о секретных посланиях в шариках из теста, знали о пыточных палатках и дыре, прорезанной в заборе.

– Почему вы это не остановили?

– Первое, оно же главное: мы не можем изменить менталитет. Не наша задача – учить ХАМАС любить своих же. Даже если мы придем и скажем: «Эй, не пытайте друг друга и не убивайте», ничего не изменится. А во-вторых, такое поведение ХАМАСа разрушает его изнутри эффективнее, чем любые действия Израиля извне.

Мир, который я знал, неумолимо рассыпался, и за ним открывался совершенно другой, который я только-только начинал постигать. Всякий раз, когда я встречался с сотрудниками Шин-Бет, я узнавал что-то новое – как о своей жизни, так и о том, как живут другие. Это не было промыванием мозгов через отупляющее повторение, голодание и недосып. То, чему меня учили израильтяне, оказалось более логичным и стройным, чем все, что я когда-либо слышал от соплеменников.

Отец никогда не говорил мне ничего подобного, потому что почти безвылазно сидел в тюрьме. И мне, если честно, кажется, что он все равно не смог бы меня научить, поскольку многого из этого не знал и сам.

* * *

Среди семи древних врат, ведущих внутрь Старого города Иерусалима, есть одни, украшенные значительно богаче остальных. Это Дамасские ворота, расположенные недалеко от середины северной стены, построенные полтысячи лет назад Сулейманом Великолепным. Примечательно, что эти ворота стоят на самой границе, отделяющей мусульманский квартал Старого города от христианского.

В I веке человек из Тарса по имени Савл прошел через тогдашнюю версию этих же ворот, направляясь в Дамаск. Там он планировал жестоко подавить новую еврейскую секту, которую считал еретической. Первые последователи Христа, которых он хотел уничтожить, будучи фарисеем, стали называться христианами. Однако неожиданное событие не только помешало Савлу добраться до места назначения, но и навсегда изменило его жизнь[26].

Учитывая атмосферу, которой пропитано это древнее историческое место, возможно, не стоит удивляться, что я и сам пережил здесь судьбоносную встречу. Представьте, однажды я проходил с моим лучшим другом Джамалем мимо Дамасских ворот и вдруг услышал обращенный ко мне голос.

– Как тебя зовут? – спросил меня по-арабски какой-то парень.

На вид ему было лет тридцать, и он явно не был арабом.

– Мусаб.

– Куда ты идешь, Мусаб?

– Мы собираемся поехать домой. Мы из Рамаллы.

– А я из Великобритании, – ответил он, переходя на английский.

Он продолжил говорить, но акцент был настолько сильным, что я с трудом его понимал. После непростого обмена репликами я понял, что он говорит что-то о христианстве и студенческом кружке при филиале ИМКА[27] у отеля «Царь Давид» в Западном Иерусалиме.

Я знал, как туда дойти. В ту пору я немного скучал и подумал, что на самом деле было бы интересно узнать о христианстве побольше. Если я сумел столь во многом поднатореть с израильтянами, то, возможно, и другие «неверные» могут научить меня чему-нибудь полезному. Кроме того, после общения с формальными мусульманами, фанатиками, атеистами, образованными и невежественными, правыми и левыми, евреями и неевреями я перестал быть разборчивым. И этот англичанин показался мне вполне бесхитростным человеком, который всего лишь приглашал меня зайти и пообщаться, а не голосовать за Иисуса на следующих выборах.

– Что думаешь? – спросил я у Джамаля. – Стоит туда идти?

Мы с Джамалем знали друг друга с детства. Вместе ходили в школу, вместе бросали камни в израильтян и вместе посещали мечеть. Ростом в шесть футов три дюйма[28], привлекательный внешне, Джамаль не любил много говорить. Он редко начинал разговор сам, но всегда был отличным слушателем. И мы никогда с ним не спорили, ни разу.

Мало того что мы росли вместе, но еще и вместе отсидели в тюрьме «Мегидо». После беспорядков и пожара в пятом секторе Джамаля вместе с моим двоюродным братом Юсефом перевели в шестой. Оттуда их и освободили, когда истекли их сроки заключения.

Как бы то ни было, тюрьма его изменила. Он перестал молиться и ходить в мечеть, стал курить. У него началась депрессия, и бо́льшую часть времени он просто сидел дома перед телевизором. У меня, по крайней мере, были убеждения, за которые я мог держаться, пока находился в тюрьме. Но Джамаль был из светской семьи, не исповедовавшей ислам, так что силы веры, способной его поддержать, ему не хватило.

Когда Джамаль посмотрел на меня, я понял, что и он был бы не против пойти изучать Библию. Ему явно было так же любопытно (и скучно), как мне. Однако что-то внутри него этому сопротивлялось.

– Иди без меня, – сказал он. – Только позвони, когда вернешься домой.

В тот вечер в старом здании на первом этаже собралось около пятидесяти человек – в основном студенты примерно моего возраста, разных национальностей и вероисповеданий. Пара человек переводила презентацию с английского на арабский и иврит.

Вернувшись домой, я первым делом позвонил Джамалю.

– Как все прошло? – спросил он.

– Очень здорово! – ответил я. – Мне подарили Новый Завет на двух языках – на арабском и английском. Новые люди, новая культура – это реально интересно.

– Ну не знаю, Мусаб, – возразил Джамаль. – Наверное, будет опасно, если люди узнают, что ты проводишь время с толпой христиан.

Я понимал, что Джамаль хотел как лучше, но на самом деле не особо волновался. Отец всегда учил нас быть доброжелательными и относиться без предубеждения ко всем – даже к тем, кто верил не в то, во что верили мы. Я посмотрел на Библию, лежавшую у меня на коленях. У отца была огромная библиотека из пяти тысяч книг, в которой была и Библия. Будучи ребенком, я даже прочитал отрывки о сексе в