Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф
Время тянулось. Подозрения росли. Каждый день раздавались крики, каждую ночь кого-то пытали. ХАМАС пытал собственный народ! Как бы я ни хотел, но я просто не видел способа это оправдать.
Вскоре ситуация еще ухудшилась. Вместо одного человека под следствием оказались сразу трое. Как-то раз очень рано, примерно в четыре часа утра, через весь сектор пробежал парень. Он вскарабкался на забор, ограждающий периметр, и спустя двадцать секунд оказался за пределами лагеря, изодрав колючей проволокой всю одежду и плоть. Израильский охранник, стоявший на вышке, развернул в его сторону пулемет.
– Не стреляйте! – закричал парень. – Не стреляйте! Я не сбегаю. Я просто пытаюсь спастись от них!
И он указал на тяжело дышавшего аль-мадждовца, который пристально смотрел на него через забор. Солдаты выбежали за ворота, уложили заключенного на землю, обыскали и увели.
Так вот, значит, каков ХАМАС? И ислам?
Глава четырнадцатая
Бунт
1996–1997
Для меня олицетворением ислама всегда был мой отец.
Если поставить его на весы Аллаха, то он перевесил бы любого другого мусульманина, какого я встречал в жизни. Он ни разу не пропустил время молитвы. Даже в те дни, когда он возвращался домой поздно и усталый, я часто слышал среди ночи, как он молился и взывал к богу Корана. Он был смиренным, любящим и всепрощающим – по отношению к жене, к детям и даже к людям, которых не знал.
Отец был не просто апологетом ислама. Он прожил всю жизнь как пример того, каким должен быть настоящий мусульманин. Он отражал прекрасную сторону ислама, а не жестокую, требовавшую от своих адептов завоевания и порабощения.
Однако целых десять лет, последовавших за моим тюремным заключением, я наблюдал, как он борется с внутренними противоречиями. С одной стороны, он не считал, что те мусульмане, которые убивают поселенцев, солдат, невинных женщин и детей, делают что-то неправильное. Он верил, что сам Аллах дал им такое право. С другой стороны, лично он не мог заниматься тем же. Что-то в его душе это отвергало. То, что он не мог признать приемлемым для себя, он оправдывал у других.
Однако в детстве я видел в нем одни лишь достоинства и предполагал, что все они стали плодом его убеждений. Поскольку я мечтал вырасти таким же, как он, я верил во все, во что верил он, и даже не пытался задавать вопросов. Но я не знал тогда одного: сколько бы кто ни весил на весах Аллаха, вся его праведность и добрые дела для Бога – не более чем грязные лохмотья.
И все же мусульмане, которых я встретил в «Мегидо», нисколько не походили на моего отца. Осуждая других, себя они, очевидно, считали святее самого Аллаха. Они вели себя подло и мелочно, загораживая экран телевизора, чтобы мы не могли увидеть актрису с непокрытой головой. Как фанатики и лицемеры, они пытали тех, кто набирал слишком много штрафных очков, хотя, судя по всему, их набирали только самые слабые, уязвимые люди. Заключенные, обладавшие хорошими связями, пользовались иммунитетом – даже такой, как признавшийся израильский коллаборант, если он был сыном шейха Хасана Юсефа.
Впервые я начал сомневаться в том, во что верил всегда.
– Восемьсот двадцать третий!
Подошла дата моего суда – всего лишь через полгода после ареста. Солдаты ЦАХАЛа отвезли меня в Иерусалим, где прокуроры попросили судью назначить мне срок наказания в шестнадцать месяцев.
Шестнадцать месяцев! А ведь капитан из Шин-Бет пообещал, что я просижу в тюрьме совсем недолго! Что я такого сделал, чтобы заслужить настолько суровый приговор? Конечно, я совершил огромную глупость, купив оружие. Но оно оказалось бесполезным – оно даже не стреляло!
– Шестнадцать месяцев.
Суд зачел уже отбытый мною срок, и меня отправили обратно в «Мегидо» досиживать последние десять месяцев.
– Ладно, – сказал я, обращаясь к Аллаху. – Я могу отсидеть еще десять месяцев, но, пожалуйста, не там! Только не в этом аду!
Однако жаловаться мне было не на кого – и уж точно не на израильских сотрудников службы безопасности, которые сначала завербовали, а потом бросили меня на произвол судьбы.
Но, по крайней мере, раз в месяц мне разрешали видеться с семьей. Каждые четыре недели мать проделывала изнурительную поездку в «Мегидо». Ей позволяли брать с собой только троих моих братьев и сестер, так что они ездили по очереди. И всякий раз она привозила порцию вкуснейших свежайших котлет со шпинатом и пахлаву. Мои родные не пропустили ни одного посещения.
Каждое свидание с ними приносило мне огромное облегчение, хоть я и не мог рассказать, что происходило за колючей проволокой и внутри палаток. И мой вид, казалось, им тоже немного облегчал страдания. Младшим братьям и сестрам я заменил отца – я готовил для них, убирал за ними, купал их и одевал, возил в школу и обратно, а попав в тюрьму, еще и стал для них героем сопротивления. Они очень мною гордились.
Во время одного из визитов мать сказала, что Палестинская администрация освободила отца. Я знал, что он всегда хотел совершить хадж – паломничество в Мекку, и мать сообщила, что вскоре после возвращения домой он отправился в Саудовскую Аравию. Поскольку хадж – пятый столп ислама, каждый мусульманин, обладающий физическими и финансовыми возможностями, обязан проделать такое путешествие хотя бы раз в жизни. Ежегодно хадж совершают более двух миллионов человек.
Но мой отец так и не добрался до святых мест. При попытке выехать по мосту Алленби из Израиля в Иорданию его арестовали снова, и на этот раз израильтяне.
* * *
Как-то раз фракция ХАМАСа в «Мегидо» предъявила тюремной администрации целый список мелких требований, дала двадцать четыре часа на их выполнение и пригрозила учинить бунт, если им не пойдут навстречу.
Разумеется, администрация опасалась восстания. Бунт мог привести к расстрелу заключенных, а значит, к большой шумихе, которую немедленно подняли бы Красный Крест и правозащитные организации, к чему бюрократы из правительства в Иерусалиме отнеслись бы резко отрицательно. Беспорядки стали бы проигрышным сценарием для всех задействованных сторон. Поэтому израильтяне провели переговоры с главным шэвишем, жившим в нашем секторе.
– Мы не можем решать подобные вопросы так быстро, – ответили ему тюремные чиновники. – Дайте больше времени, и мы что-нибудь придумаем.
– Нет, – возразил шэвиш. – У вас есть только двадцать четыре часа и ни секундой больше.
Конечно, израильтяне не могли показать слабость и уступить. К тому же, если честно, я не совсем
