Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф
Той ночью, лежа в постели, я услышал чей-то далекий стон. Так мог стонать только тот, кому явно было очень больно. Однако стоны продолжались недолго, и я быстро провалился в сон.
Утро всегда наступало слишком быстро, и не успел я опомниться, как нас уже будили на предрассветную молитву. Из двухсот сорока заключенных пятого сектора сто сорок человек одновременно встали и заняли очередь перед шестью туалетами – на самом деле перед шестью дырками над общей ямой с дощатыми перегородками для относительного уединения. Затем заключенные переходили к восьми чашам для ритуального омовения. На все было выделено полчаса.
Мы выстроились в ряды для молитвы. Распорядок дня был примерно таким же, как в миваре. Но теперь заключенных было в двенадцать раз больше. И все же меня поразило, насколько все прошло гладко – даже с таким числом людей. Казалось, здесь никто никогда не совершает ошибок. Это было почти жутко.
Все выглядели испуганными. Никто не осмеливался нарушать правила. Никто не осмеливался задерживаться в туалете. Никто не осмеливался встречаться взглядом с заключенными, находящимися под следствием, или с израильскими солдатами. Никто никогда не вставал слишком близко к забору.
Однако довольно скоро я начал кое-что понимать. Избегая внимания тюремной администрации, ХАМАС играл в собственную игру и даже вел в счете. Нарушаешь правило – получаешь штрафное очко. Тот, кто набирал достаточное количество штрафных очков, отвечал перед «Аль-Маджд», подразделением безопасности ХАМАСа, состоявшим из суровых парней, которые никогда не шутили и не улыбались.
Бо́льшую часть времени мы их даже не видели, поскольку они целыми днями занимались сбором информации. Шары с сообщениями, перебрасываемые из одного сектора в другой, были от них и для них.
Однажды я сидел на своей койке, когда вошли аль-мадждовцы и крикнули: «Всем покинуть палатку!» Никто не произнес ни слова, однако палатка опустела за считаные секунды. Аль-мадждовцы завели человека в теперь уже безлюдную палатку, выставили двух охранников и закрыли за собой клапан. Внутри заработал телевизор. Очень громко. Другие заключенные начали петь и издавать разнообразные звуки.
Что бы ни происходило внутри палатки, но я никогда прежде не слышал, чтобы человек так кричал. «Что сделал этот парень, чтобы заслужить такое обращение?» – задумался я. Пытка продолжалась около получаса. Затем двое аль-мадждовцев вытащили его наружу и отвели в другую палатку, где допрос продолжился.
Я разговаривал с другом, которого звали Акель Сурур. Акель вырос в деревне недалеко от Рамаллы, откуда нас эвакуировали.
– Что происходит в палатке? – спросил я.
– Хм, он плохой человек, – бесхитростно ответил Акель.
– Я уже понял, что он плохой, но что с ним делают? И что он натворил?
– В тюрьме он ничего не творил, – пожал плечами Акель. – Но когда он жил в Хевроне, то, кажется, передал израильтянам информацию о члене ХАМАСа и, похоже, много чего еще. Поэтому его время от времени пытают.
– Как?
– Обычно загоняют иглы под ногти или плавят пластиковые подносы для еды над голой кожей. Или жгут волосы на теле. А иногда кладут под колени толстую палку и заставляют часами сидеть на лодыжках, не давая спать.
Теперь я понял, почему все так старательно соблюдали правила и что случилось с лысым парнем, которого я увидел в первый день. Аль-мадждовцы ненавидели коллаборантов, и, пока мы не могли доказать, что ими не являемся, нас всех подозревали в шпионаже в пользу израильтян.
Поскольку Израиль демонстрировал большие успехи в выявлении ячеек ХАМАСа и сажал в тюрьмы все больше его членов, «Аль-Маджд» предполагал, что организацию, должно быть, наводнили шпионы, которых во что бы то ни стало следует разоблачить. Они следили за каждым нашим шагом. Они следили за нашим поведением и слушали все, что мы говорили. И они подсчитывали баллы. Мы знали, кто они такие, но не знали, кто им на нас стучит. Каждый, кого я считал другом, мог работать с аль-мадждовцами, а значит, в любой момент я мог оказаться под следствием.
Я решил, что лучше всего держаться особняком, насколько это возможно, и никому не доверять. Как только я ощутил атмосферу подозрительности и предательства, царившую в лагере, моя жизнь кардинально изменилась. Мне показалось, что я попал в совершенно другую тюрьму – в ту, где надзирателями выступают не враги, а свои. Я стал бояться совершить ошибку, опоздать, проспать побудку или задремать во время джалсы.
Если «Аль-Маджд» осуждал кого-то за коллаборационизм, то жизнь этого человека, считай, заканчивалась. Он терял родных. Дети, жена – все бросали его. Приобрести репутацию коллаборанта – хуже этого быть ничего не могло. В период с 1993 по 1996 год ХАМАСом в израильских тюрьмах были «разоблачены» более ста пятидесяти подозреваемых в коллаборационизме. Около шестнадцати из них были убиты.
Поскольку я умел писать очень быстро и аккуратно, аль-мадждовцы спросили, не соглашусь ли я стать их писарем. Они сказали, что информация, с которой я буду работать, совершенно секретна. И предупредили, чтобы не вздумал никому ее разглашать.
С этого момента я стал целыми днями переписывать досье заключенных. Мы соблюдали величайшую осторожность, чтобы эта информация не попала в руки тюремной администрации. Мы никогда не упоминали имен, только кодовые номера. Записанные на самой тонкой из доступных нам видов бумаги, эти документы читались как худший вид порнографии. Заключенные признавались, что занимались сексом с матерями. Один сказал, что с коровой. Другой – с собственной дочерью. Еще один занялся сексом с соседом, заснял это на камеру и передал фотографии израильтянам. Как далее утверждалось в признании, израильтяне показали фотографии соседке и пригрозили передать их ее семье, если она откажется работать с их агентом. Таким образом, они продолжили заниматься сексом вместе, собирать информацию, заниматься сексом с другими и снимать это на видео, пока не оказалось, что вся деревня работает на израильтян. И это была лишь первая папка, которую меня попросили переписать.
Мне это показалось полным бредом. Продолжая переписывать документы, я понял, что подозреваемых спрашивали под пытками о том, о чем они никак не могли знать, и они давали ответы, которые, по их мнению, хотели услышать мучители. Для меня было очевидно, что эти люди расскажут что угодно, лишь бы прекратились истязания. Я даже стал подозревать, что некоторые из этих странных допросов не служили никакой иной цели, кроме как удовлетворению сексуальных фантазий заключенных в тюрьму аль-мадждовцев.
И вот однажды одной из их жертв стал мой друг Акель Сурур. Он был членом ячейки ХАМАСа и много раз подвергался арестам, но по какой-то причине его никогда
