Марина Цветаева - Тетрадь первая

На всю жызть, моя сласть!

Кажный листик обтряс.

* * *

Шапка наземь, шубка настежь —

К самой душеньке прижал!

* * *

Жесты: распахнуть шубу, спрятать цветок.

NB! усилить перекресток и жар цветка.

* * *

Постепенность

(без сына)

I глава — Барин. Барин — слуга — Цветок. Слуга указывает, барин выкапывает и увозит.

II глава: Цветок. В двух словах любовь барина к цветку (муравленый горшок, поливка, не надышится). На сцену — слуга: «Ты вот так-то и так-то, а попробуй-ка не поспать нынче ночью…» Барин не спит. Превращение. Дает ей пройтись по комнатам (спящая), хватает за обе руки, разговор. Три Марусиных условья: пять лет без обедни, изгнать красный цвет, не принимать гостей: А цветок мой — от соблазну — сожги. Барин соглашается. — Спят.

III глава: Барин уезжает. Слуга заманивает Марусю в «особую светелку» где цветок. Маруся не удерживается и ночью становится цветком. («Зачем не сжег?!»)

IV глава: Приезд барина, донос слуги, гнев барина: враз нарушает все три условия, или — барин приезжает в ночь, застает Марусю цветком — объяснение — угрозы и вечером: пир.

V глава — Херувимская.

* * *

Постепенность:

III глава. К концу пятого года. Рождение сына. (Кто-то простил.) Барин советуется со слугой, как бы порадовать барыню: назови гостей, устрой крестины — развеселится.

IV Пир

V Херувимская

* * *

1. Как с двенадцатым, с последним — в самый звон

  Как встряхнется-встрепенется стебель-сон

2. Как с двенадцатым, с последним — следом в след —

  Как встряхнется-встрепенется стебель |-цвет

                                         зелень |

3. Как с двенадцатым, с последним, сроком в срок,

  Как встряхнется-встрепенется стебель-сок

* * *

Красное приданое,

Бусы коралловые

Стан запрокидывает,

Руки выламывает

* * *

Платье одергивает,

Дрему отряхивает

* * *

С красного сборчатого

Дрему отряхивает

* * *

Белы    |

Светлы | мраморные стены,

А ее стена — без тени

* * *

     — да с костью ль?

Страшная гостья!

* * *

Светлы месячные игры.

Посередке: стол неприбран

* * *

Востры бариновы лыжи

* * *

2-го ноября по-новому — переезд в чудную — почти аю-райскую — хату, предпоследнюю в деревне, почти в лесу. (Наша лесная дорога: въезд.) Низкая, три окошка, кафельная печка (белый с голубым изразец) — старик и старушка, причем старушка глуха и глупа.

Здесь я непременно должна кончить Мóлодца. — К Рождеству.

— Дай Бог! —

* * *

В щечки — ладошками

Вперлась —

* * *

Зал в два света

* * *

—    в два цвета,

Зал в два света

* * *

Ручки стиснула

Месяц | — ливнями,

Слезы |

Ну поистину —

Дева дивная

* * *

Платье — красного атласа

         …

Красным морем пролилася

Середь лунных | морей

      мертвых |

* * *

Ручку правую сдружила

А и с левой рукой…

* * *

Белизну я воспринимаю не как отсутствие цвета, а как присутствие.

* * *

Куды ни глянь —

Вьется! Вот-вот

В лунную стклянь

Рыбой уйдет

Куды ни кинь —

Клином! Вот-вот

В лунную хлынь |

             синь |

Дымом уйдет…

* * *

1. Подивился барин дичи…

— Может грех какой девичий:

Co-сна, во-сне…

— Не знаю, нé…

2. Подивился барин сдаче:

— Может грех какой ребячий:

             …во сне…

— Не зна — ю, не…

3. Подивился барин вздору:

— Может грех такой, который

* * *

Долго ль — вместе лечь?

(Дольше — вести бечь!)

* * *

Мой последний сказ —

В нужный день и час…

* * *

Листья ли с древа рушатся,

Розовые да чайные?

То   |

Нет | — с покоренной русости

Ризы ее, шелка ее.

Ветви ли в воду клонятся

К водорослям да к ржавчинам?

То   |

Нет | — без души, без помысла

Руки ее упавшие.

Смолы ли в траву пролиты,

В те ли во льны кукушечьи?

То   |

Нет | — по щекам на коврики

Слезы ее, — ведь скушно же!

Барин, не тем ты занятый,

А поглядел бы зарево!

То в проваленной памяти

Зори ее: глаза его!

* * *

Расставаться — ленятся…

* * *

(Конец первой черновой Мóлодца: черная тетрадка с белой наклейкой.)

ВТОРАЯ ЧЕРНОВАЯ МOЛОДЦА

(черная средней толщины, без наклейки)

Черновая для Мóлодца

(Тетрадь подарена Сережей 1/14 ноября 1922 г. в Чехии, в Горних Мокропсах, близь Праги. Начата 2/15 ноября 1922 г., в день рождения моей матери. Ей сейчас было бы 53 года. Сейчас, когда переписываю — почти 63 г.)

* * *

II ч<асть>

Глава третья

Ровно выстрел пушечный

Часы-сроки грянули, —

И в снегах подушечных

Молодая барыня

* * *

Никого не слушавши

Часы-сроки грянули…

* * *

Из письма к Б. П.

(NB! Обе черновые Мóлодца приходятся посредине зеленой с черным тетради, т. е. тогда Б. П. еще не уехал.)

…Мой любимый вид общения — потусторонний: сон. Я на полной свободе.

…Письмо не слова, а голос. (Слова мы подставляем.)

Я не люблю встреч в жизни: сшибаются лбами. Две глухие стены. (Брандмауэра, а за ними — Brand! [152]) Так не проникнешь. Встреча должна быть аркой, еще лучше — радугой, где под каждым концом — клад. (Où l’аrc en ciel a posé son pied… [153])

Но тем не менее — захудалое, Богом забытое (вспомянутое!) кафэ — лучше в порту (хотите? (Nordsee!) [154]), с деревянными залитыми столами, в дыму — локоть и лоб —

Но я свои соблазны оставляю тоже в духе.

* * *

Сейчас расстаются на слишком долго, поэтому хочу — ясными и трезвыми словами: — на сколько и когда. Потому что я — так или иначе — приеду. Теперь признаюсь Вам в одной своей дурной страсти: искушать людей (испытывать) непомерностью своей правдивости. Давать вещь так, как она во мне и во вне — есть. [155] Испытание правдой. Кто вынесет? Особенно если эта правда, в данный час, — Осанна! Моя Осанна! Осанна моего данного (вечного) часа. Я не умеряю своей души (только — жизнь). А так как душа — это никогда: я, всегда: ты (верней — то) — то у другого или руки опускаются (трусливое, хотя тоже правдивое: «да ведь я не такой!») или земля ходит под ногами, а на земле — я, и ноги по мне. Принимаю и это.

Я знаю, что в жизни надо лгать (скрывать, кроить, кривить). Что без кройки платья не выйдет. Что только устрашишь другого потоком ткани. Что в таком виде это не носко — и даже невыносимо. Но мои встречи — не в жизни, вне жизни, и — горький опыт с первого дня сознания — в них я одна (как в детстве: «играю одна»).

Потому что ни другому, ни жизни резать не даю. Моя вина — ошибка — грех, что средства-то я беру из жизни. Так ведя встречу нужно просто молчать: ВСЁ внутри. Ведь человек не может вынести. (Я бы могла, но я единственный из всех кого встретила — кто бы могла! Я всему большому о себе верю. Только ему. Нет — слишком большого!)

А потом меня обвиняют в жестокости. Это не жестокость. Свет перестал брезжиться (пробиваться) через тебя, через эту стену — тебя, ты темный, плотный, свет ушел — и я ушла.

К чему сейчас всё говорю? А вот. (Соблазн правдой!) — Вы сейчас мой любимый русский поэт, и мне нисколько не стыдно сказать Вам, что только для Вас и именно для Вас сяду в вагон и приеду. Ездят же чтобы купить себе пальто.

Никогда не поверю, что Вы есть. Вы есть временами, потом Вас нет. (Ваше исчезновение на кладбище.)

То, что Вы пишете о себе (русло, наклон, плоскость) правильно. Вы — слушайте внимательно — как сон, в который возвращаешься (возвратные повторные сны). Не сон, действующее лицо сна. — Или как город: уезжаешь — и его нет, он будет когда ты вернешься.

Так, в жизни я Вас наверное не пойму, не соберу, буду ошибаться, нужен другой подход — разряд — сонный. Разрешите вести встречу так: поверьте! Разрешите и отрешитесь.

Не думайте: мне всё важно в Вашей жизни, вплоть до нового костюма и денежных дел — я ведь насквозь-сочувственна! и в житейских делах проще простого (родней родного!), быт — это ведь общий враг, в каждом костюмном деле мы — союзники! Я не занимаюсь лизанием сливок (с меня их всегда лизали, оставляя мне обездушенную сыворотку быта, топя меня в ней! Подыхай, т. е. живи как хочешь, будь прохвостом, только пиши хорошие стихи, а мы послушаем (полижем!)), но — пока я Вам (о чем очень, глубже чем Вы думаете, горюю) в бытовой жизни не нужна — будем жить в вне-бытовой. Но если бы Вам — предположение — почему-либо понадобилось приехать в Прагу, я бы узнала нынешнюю валюту, и гостиницу — и всё чего не знаю.